Камень
Шрифт:
Рябинин догадался, почему он, сорокалетний мужик, смущается двадцатисемилетней девицы, - за ее иронией стоял скороспелый опыт, стояли дяди и тети, извечные враги его, которые уж точно знали, что кандидат наук лучше ткачихи. Дочь Маши Багрянцевой... А не дочь ли тех ловких дядь и теть? Тогда он тем более должен хоть как-то вклиниться в ее представление о мире и, может быть, вклиниться в ее судьбу.
– Что вы любите делать?
– В каком смысле?
– Ну, готовить, шить, стирать, вязать?
– Люблю печь пироги.
– Так не пойти ли вам в кондитеры?
Она на секунду приоткрыла
– Иронизируете?
– Это же лучше, чем старший инженер, бегающий за обоями для начальника. Это же лучше, чем заурядный кандидат.
– Я впервые вижу человека, который отговаривает быть кандидатом наук.
– Потому что вы и в кандидатах будете прозябать.
– Странно... Осуждаете благородное желание заняться наукой.
Те пройдошистые люди, которых не любил Рябинин, были откровеннее. Вот так, сидя с глазу на глаз, они бы никогда не сказали, что в них кипит благородное желание посвятить себя науке; они бы выразились прямее - мол, нужны кандидатские корочки; мол, жизнь есть жизнь. Но Жанна еще не была искушена жизненным опытом и поэтому не знала, что в очевидном выгоднее признаться.
– Ваше благородное желание получить ученую степень - просто дань моде. В день защищается более семидесяти диссертаций.
– Вероятно, эта мода вызвана потребностью практики.
– Я скажу, чем это вызвано... Человеку хочется иметь какое-то положение в обществе, стать значительным. Путей для этого предостаточно. Например, сделаться руководителем производства. Но ведь надо проработать много лет, накопить опыт, проявить себя, иметь организаторские способности... Трудно. Можно стать известным рабочим. Тогда надо повкалывать, надо попотеть, надо в спецовке походить... Трудно. Можно стать военачальником. Опять-таки надо послужить не один годик, по стране мытариться, себя не жалеть... Трудно. Стать артистом, писателем, режиссером?.. Талант надо иметь, ночи не спать, да и вдруг ничего не выйдет... Трудно. Но, оказывается, есть одно звание, кандидат наук, которое трудов возьмет не много, что-то года три, а и звучит, и престижно, и вроде бы ученый, и вроде бы цель достигнута. Вот и вы... Не работу по душе, а хотите престижное звание заиметь, вроде модных джинсов.
Она выглядела разочарованной. Не ждала такой горячности и таких слов не ждала. А каких? Утешительных?
– Впрочем, многим своя работа опостылела, - не удержался Рябинин от соблазна, надеясь, что она не согласится.
Но она кивнула с готовностью. И Рябинин ни к селу ни к городу вспомнил чищенные апельсины. Они лежали за буфетным стеклом, как шершавые бильярдные шары. Оттого что продавались без кожуры, в них не убыло ни вкуса, ни сока, ни витаминов. И все-таки это были не апельсины, ибо не походили на маленькие солнца и не горели его огнем. К чему вспомнилось?
Вроде бы все у нее есть: и молодость, и здоровье, и красота, и образование... И не глупа. А жизнь не удается. С мужем худо, работа претит... Чего-то не хватает, какого-то врывного витамина, как тем апельсинам не хватало солнечной оболочки, чтобы стать апельсинами.
Но этот взрывной витамин известен...
Когда Рябинин говорил с молодым человеком, то частенько впадал в странное состояние размытости лет и возраста; он
Этот взрывной витамин известен испокон веков...
Рябинин повел головой - топаз, так и лежавший на столе, отозвался глубинным мерцанием, словно это был не кристалл, а льдистая толща.
– Жанна, вы как думаете, может человек летать? - задумчиво спросил он.
– Давно летает.
– Нет, без самолета, а распластать руки, как крылья, и полететь?
– Человек тяжелее воздуха.
– А вечный двигатель возможен?
– Разумеется, нет. Как инженер говорю.
Она не улыбнулась, даже не насторожилась, отвечая уверенным голосом студента, вытянувшего счастливый билет.
– Жанна, а вы верите в "летающие тарелки"?
– Глупости.
– А в привидения верите? В духов, в сны, в телепатию?..
– Какие привидения - мы живем в век научно-технической революции.
– Жанна, вас случайно не тянет на станцию Яя?
– Нет. А что там?
– Не знаю, я там не был, но меня тянет.
– Почему?
– Название-то какое, Яя. А на станцию Ерофей Палыч тянет?
– Зачем мне эти станции?
– А вам не хочется купить... лошадь?
– К чему мне лошадь?
– Прокатились бы.
– Я вас не понимаю.
– А наесться... жень-шеня хочется?
– Наесться жень-шеня?
– Ну, нажраться жень-шеня.
– Нет, не хочется, - отрубила она, только теперь догадываясь о каком-то подвохе.
– Жанна, вы знаете английский и музыку, но вы очень скучный человек.
– Потому что не верю в привидения и не жру этот самый жень-шень?
– Ага.
– А вы его... ели?
– Ел.
– И в привидения верите?
– Верю.
– Вы, следователь, верите в привидения?
– Случались они в моей жизни...
– А-а, так вы меня тестировали? - удивилась она, дрогнув стремительным носиком.
– Ага, тестировал.
– Что во мне определяли?
– Степень молодости.
– Я же сказала, что мне двадцать семь.
– Ну, тогда я определял склонность к романтичности.
– Опоздали, романтичность уже прошла.
– Больно скоро.
– В студенческом стройотряде мы были знаете какими романтиками? Орали песни, работали от зари до зари, ели одну кашу... А наш командир, мой сокурсник, присвоил тысячу рублей. Тоже к романтике призывал.
– И вам хватило?
– Чего хватило?
– Хватило этого ловкача, чтобы разочароваться в людях?
– А вчера пошла в химчистку за своей дубленкой. Говорят, что не могут найти. Жулье.
– У вас еще и дубленка есть? - Рябинин бросил непроизвольный взгляд на ее шубу, белевшую на вешалке наметенным сугробом.
– Что тут странного?
– Хочешь быть свободным, носи дешевые костюмы.
– Я не расслышала.
– А, ерунда.
– Так что в своем возрасте романтикой переболела.