Камероны

Крайтон Роберт

– Как ты, Уолтер? Все у тебя в порядке?

– Ох, господи! – Гиллон никогда еще не слышал, чтобы Боун взывал к богу. – Если ты спрашиваешь, могу ли я подняться, то могу. Но мерзавец сломал мне ребро.

– Он так тебя саданул…

– Ага, но на этом дело не кончится.

– Нет, только сейчас все и начнется. Ты тоже должен подать на него в суд, Уолтер.

– Нет, нет. – Боун был очень возбужден. – Сначала ты, дружище, подашь в суд. Надо по очереди. Прежде всего – не упускать из виду главное.

Он был прав – Гиллон это понимал. Придется мистеру Боуну жить с поврежденным ребром и ущемленной гордостью.

– А ты мне поможешь написать письмо мистеру Макдональду? Я ведь еще не могу писать.

– Ага, если смогу. Попробуем, не откладывая.

Они двинулись вверх через оставшийся клочок Спортивного поля. Идти приходилось

медленно, потому что каждый вздох вызывал у мистера Боуна резкую боль.

– Сделай одолжение, – сказал он. – Ничего не говори моим сыновьям. Не то кое-кому из них непременно придет в голову что-нибудь учудить, а я ничего такого сейчас не хочу.

Гиллон и на это дал согласие, а потом вдруг как расхохочется: ну и зрелище же они, наверно, собой являли – двое полукалек, едва держащихся на ногах, с трудом преодолевающих колдобины на пустоши и, однако, замышляющих революцию.

– Ты в самом деле ударил бы его киркой?

– Да у меня же никакой кирки с собой не было.

– Ну, а все-таки, ударил бы?

– Нет, я киркой рублю не людей.

«Какой удивительно порядочный человек», – подумал Гиллон.

– Словом, мне очень жаль, что с тобой произошло такое, – сказал Гиллон.

– Жаль?! Так ведь иначе меня бы не пробрало.

Дома миссис Боун туго спеленала его старой простыней, точно мумию, ребро встало на место, и боль поутихла. Углекопы привычны к сломанным ребрам, сказала миссис Боун. Если бы из-за каждого сломанного ребра человек прекращал работу, он бы помер с голоду. Мистер Боун достал свое гусиное перо, очинил кончик и развел загустевшие чернила водой.

– Как обращаются к законникам? – спросил он.

– Они не любят, когда их называют законниками, это я знаю. По-моему, их называют адвокатами. Или же стряпчими. Или поверенными…

– Может, посредниками? – подсказала миссис Боун.

В конце концов они остановились на том, чтобы просто написать: «ЭнгусуМакдональду, эсквайру», а в начале письма поставить: «Дорогой сэр». Они сообщили ему, что произошло, как просьба о пособии была представлена и отклонена и что теперь они поручают ему подать в Кауденбитский полицейский суд на достопочтенного Ч. П. С. Фаркварта, графа Файф.

Хотя письмо они закончили уже вечером, Гиллон попросил Сэма прошагать пять миль до Восточного Манго и сдать его там на почту, потому как считалось, что вся корреспонденция, входящая и исходящая из Пигманго, просматривается компанией; после этого Гиллон отправился домой и стал ждать, чтобы жернова правосудия принялись молоть зерно его жалобы.

Случилось все гораздо раньше, чем предполагали. Никто в Питманго не видел, как приехал или уехал посланный, поэтому точно установить, в какое время повестка с вызовом в суд была вручена лорду Файфу, так и не удалось. Когда же люди представляли себе, как была встречена эта повестка, многие считали, что посланцу посчастливилось, если он живым ушел из Брамби-Холла.

Возможно, бумага была вручена лорду Файфу в такую пору, когда человек после обеда пребывает в ублаготворенном состоянии, а организм его погружается в дрему, когда портвейн уже убран и графская постель разобрана для послеобеденного сна. Как бы то ни было, но повестка очень скоро возымела неожиданные и тяжелые последствия.

В тот же день, по окончании смены, когда рабочие стали подниматься на поверхность, лорд Файф объявил, что шахты закрываются и ни один углекоп не будет допущен к работе.

«Лорд Файф № 1», и «Леди Джейн № 2», и все другие более старые и менее крупные шахты были закрыты. К наступлению темноты 1300 мужчин, женщин и детей оказались без работы. А утром у входа во все шахты было вывешено следующее обращение:

«КО ВСЕМ МОИМ РАБОЧИМ!

Один из вас счел возможным подать в суд на вашего хозяина, в результате чего его привлекают теперь к ответу как обычного уголовника, а это может на веки вечные разрушить отношения, которые так давно и невзирая на многие трудности существуют между лордом и его людьми.

Как все вы знаете, Питманговская угледобывающая и железорудная компания, почти единственная среди углевладельцев этого района, всегда чрезвычайно щедро выдавала компенсацию тем из вас, кто – на свою беду – получал увечье на работе. Да будет всем известно:

Если в какой-либо из наших шахт покалечен углекоп, это болью отдается в Брамби-Холле. Мы молимся об его благополучном выздоровлении

и немедленно принимаем решение о выдаче ему соответствующей компенсации.

Эти взаимоотношения, как хочется нам верить, походили на отношения отца к своим сыновьям, когда обе стороны вносят свою лепту в счастье семьи в целом. Сейчас они втоптаны в грязь. Один из сыновей нарушил верность семье и тем самым нанес нам тяжкий, жестокий удар.

Как и в каждой семье, когда ранен один, страдают все, и это тем более естественно, если ранен глава семьи. Так вот, до тех пор пока этот презренный иск не будет изъят из суда и вычеркнут из повестки дня его сессий, эта шахта – как и все остальные – будет закрыта.

Надеясь, что доверие между нами не будет поколеблено, веря, что господь позаботится о том, чтобы наша дружная семья продолжала существовать, чтобы сын держался отца и все держались вместе, как это повелось с давних, давних времен, я заключаю это обращение следующими словами:

Да благословит вас бог, да вернет он вам вашу работу.

Файф»

5

Никогда еще ничего подобного не наблюдалось в Питманго. Частично объяснялось это локаутом и возбуждением от сознания, – что все держатся вместе. А частично тем, что на дворе стоял июнь и солнце снова сияло. Люди не помнили, когда они наслаждались июньским теплом – разве что малыми детьми.

Зима отступила, когда все уже считали, что в этом году господь забыл про них и весны вообще не будет. В низких черных тучах, которые с марта начал гнать по небу северный ветер, до того набухших от мокрого снега, что, казалось, они вот-вот заденут Горную пустошь, начали появляться разрывы, и порой по нескольку минут кряду в небе стояла такая ясная, чистая голубизна, что у человека невольно становилось легко на душе и даже голова кружилась. Солнце проникало в самые темные закоулки поселка, где все еще прятался черный снег, – и снег таял, превращаясь в черную воду. Вода бежала всюду между камней – бежала по улицам и проулкам, увлекая за собой замерзшие комья угля, а потом в поселке стало подсыхать, начиная сверху, с Тошманговской террасы. Открылись окна, и вся затхлость, все запахи, скопившиеся в жилищах углекопов за зиму, начали растворяться под действием теплого, нагретого солнцем ветра, который налетал сверху, с пустоши.

В такую пору никто не горевал из-за локаута. Всякий раз, как солнце прорывалось сквозь облака, люди высыпали из своих домишек и купались в его лучах, подставляли ему лица, застывали в неподвижности, выполняя, сами того не ведая, некий древний ритуал друидов, зачарованные солнцем, как бывает зачарован лосось. Жажда солнца гнездилась у них в крови, а природа так долго им в этом отказывала. И эти первые недели локаута в воздухе стояло ощущение праздника, карнавала и беззаботности.

Все эти дни люди приходили на Тошманговскую террасу – различия между верхняками и низовиками исчезли, – чтобы пожать Гиллону руку, заверить его, что они его поддерживают и поддерживают то, что он затеял. Клерки компании записывали фамилии тех, кто приходил или уходил с Тошманговской террасы, а потом один из углекопов вымазал лицо угольной пылью, и запись пришлось прекратить. Он стал тем, чем так часто бывают углекопы, – человеком-невидимкой. После этого и другие стали чернить себе лицо, а потом своеобразная «депутация» вышла на Тропу углекопов – все черномазые, с надвинутыми на глаза кепками – и отобрала у клерков тетрадки. Все способствовало поддержанию определенного настроения – и обрызганные солнцем дни, и чувство единения. Вскоре Гиллон обнаружил, что не только борьба за пособие, а и то, что у них отобрали Спортивное поле, – оба эти обстоятельства равно подогревали чувства.

«Вот теперь-то он за это заплатит, сукин сын, – говорили люди, указывая вниз, на пустошь. – Не забудь про это сказать».

И все-таки проблема пособия была важнее всего. Едва ли нашлась бы хоть одна семья, которой в ту или иную пору не пришлось бы днями и неделями ждать, чем одарит их его светлость лейрд, если он вообще снизойдет до этого.

– Ох, как бы я хотел, чтобы мой папка был сейчас с нами и видел, что происходит, видел бы, что ты сделал, – оказал один молодой углекоп. – Роб Хоуп – помнишь такого? Он лишился руки и умер от голода, потому как даже крошки не желал у нас брать. Прямо плакать хочется. Он тогда пять фунтов получил да еще за этот кус на четвереньках полз до Брамби-Холла и прошение на поднос у двери положил: дайте, мол, пожалуйста.