Камероны
Шрифт:
– Нет.
Брозкок повернулся спиной к Дому Камеронов.
– Что ж, после этого тебе здесь не жить, – услышал Гиллон.
Мэгги так и зашлась от ярости.
– Дурак! – кричала она на мужа. – Самонадеянный дурак! Да кто ты такой? Ты просто с ума сошел. У тебя с мозгами неладно. Ты же губишь нас. – Она смотрела на него безумным взглядом, и он забеспокоился. – Да неужели ты не понимаешь, что они с нами сделают? Они оставят пас без дома, придут сюда, подпалят его и сожгут нас живьем. Я их знаю.
– У тебя истерика, – резко сказал Гиллон. – Возьми себя в руки.
– Они придут и спалят нас, вот увидишь. Такой у них обычай. Тебе всего-навсего надо было пойти туда, а ты вместо этого губишь нас. – Гиллон попытался схватить ее,
Он и сам теперь уже не знал, кто он и как он до этого дошел. Знал только, что уже не может остановиться. Питманговцы ушам своим не верили, узнав, что один из них отказался явиться к лейрду по его вызову. Даже мистер Селкёрк считал, что Гиллон хватил через край.
– Надо было тебе пойти к нему. Это же бессмысленно – то, что ты сделал. Твоя гордость тут не задета. Это он согнул свою гордость в бараний рог.
– Не мог я туда пойти.
– «Не мог я туда пойти», – передразнил его мистер Селкёрк. – Романтик ты, дружище. Надо было идти.
Гиллон отрицательно покачал головой.
– Одно я знаю: настало время сказать «нет», и я уже ничего не могу с собой поделать.
А теперь мистер Селкёрк покачал головой.
– А я знаю, что ты не представил себе всего, что они могут сделать с тобой. Я знаю, что нет такого графа на земле, который позволил бы какому-то однорукому углекопу оскорблять его.
Мистер Селкёрк оказался прав, и Мэгги Камерон оказалась права. На следующий день они явились на гору с Брозкоком во главе – команда рабочих из Восточного Манго в сопровождении фургончика подрывников.
– Ей, вы там! – крикнул Брозкок. – Даю вам час, чтобы очистить дом. Его будут сносить. Этот дом принадлежит лорду Файфу, и он приказал сегодня же снести его.
Но Сэм был наготове. В доме и вокруг него ждали члены Двадцати Одного семейства с собственными инструментами – шахтерскими кирками и сверлами, шестифутовыми железными шпурами с динамитом и плетенками, полными камней, которые они набрали у реки утром, а также тем инструментом, какой есть в доме каждого рабочего: были тут и цепи, и проволока, и домкраты, и деревянные молотки, и даже несколько старых подпорок, принесенных из шахты. Пришли не только члены Двадцати Одного семейства. Они уж постарались поднять людей за денежки Гиллона. Из восьмисот шахтеров, проживавших в долине Питманго, только человек пятьдесят – по преимуществу старики, слишком напуганные, чтобы поставить свои подписи под чем бы то ни было, – не присоединились к Обществу защиты Спортивного поля. Неразумно было мистеру Брозкоку являться сюда, после того как утренняя смена закончила работу. Уж кто-кто, а он-то должен бы это знать. Свыше ста человек – безликие невидимки под масками из угольной пыли – ждали его тут.
К мистеру Брозкоку вышел Гиллон.
– Я вас вот о чем должен предупредить, – заявил он. – Это мой дом. И за аренду его заплачено вперед. У меня есть бумага об аренде сроком на два года, оформленная по всем правилам. В нашей стране твой дом – это твоя крепость, и войти в него без разрешения нельзя – разве что у вас есть ордер на обыск, выданный судом.
Углекопы застучали своими инструментами по стенам и по булыжникам – сталь и железо звякали, ударяясь о камень, сотня, а может быть, даже две сотни людей бряцали сталью и железом. Рабочие из команды, почуяв, что пахнет заварушкой, которая не сулит им ничего, кроме неприятностей, начали незаметно исчезать, пока Брозкок не остался совсем один.
– А зачем нам ордер? – заявил Брозкок. – Здесь приказ лорда Файфа – закон.
– Сэр? – окликнул его Сэм. Ему пришлось возвысить голос, чтобы перекрыть стук инструментов. – Извините за беспокойство, сэр, но ваш фургон укатил.
Из-за
– Камерон! – рявкнул Брозкок. – Ты мерзавец, и ты ответишь за все это.
Никто никогда не сомневался в мужестве мистера Броз-кока, а вот разумность некоторых его поступков можно было поставить под вопрос. Человек восемь или десять углекопов – неразличимых в своих черных масках – подхватили управляющего и пронесли вниз по Тошманговской террасе и дальше – по Тропе углекопов. Это было, как утверждали те, кто видел, весьма комическое зрелище. Его пронесли сквозь пробоину в заборе, ограждавшем пустошь, и дальше – к шахте «Лорд Файф № 1», а там посадили в клеть и опустили без остановки на самое дно шахты – на глубину трех тысяч футов. Больше мистер Брозкок на Тошманговской террасе не показывался.
16
Настал день, когда Мэгги поняла, что мистер Огилви и все, что с ним связано, уже не должно их интересовать, ибо, если даже он умрет и они приобретут его дело, ни один шахтовладелец в Западном Файфе ни за что в жизни не станет покупать шахтное оборудование у Камеронов и даже даром не возьмет.
Все растаяло, думала Мэгги, все: деньги, дело, возможность вырваться, мечта. Спасая свою гордость, Гиллон убил ее мечту. Чем больше она об этом думала, тем больнее это ее ранило – больнее, чем потеря серебра. Сколько они работали, чтобы собрать эти деньги, сколько изворачивались. Сколько копили, сколько набирали по крошкам, сколько старались обойтись без одного, без другого, урезали себя во всем, когда другие ели в свое удовольствие. Воздерживались, убеждали себя, будто не любят сладкого, чтобы не страдать, когда другие едят; убеждали себя, будто к чаю не нужно сахара, хотя другие пили чай с сахаром, или будто к хлебу не нужно масла, – и все только потому, что они Камероны. Мэгги теперь почти не выходила из своей комнаты. Она видела в темноте и мрачно размышляла над своей потерей.
В прежние времена она порой доходила до того, что замышляла убить мистера Стилей, целыми днями разрабатывала план убийства и сама приходила от этого в ужас. Теперь же она видела во сне пустые черные копилки, и, просыпаясь в лоту, думала о смерти Гиллона, и тоже приходила от этого в ужас. Она вовсе не хотела никого убивать, она это знала, однако мозг ее снова и снова возвращался к этой мысли. Она видела Гиллона мертвым всюду, куда ни поворачивала голову: он сидел мертвый на стуле, мертвый за столом, упершись лбом в тарелку с супом, лежал мертвый – это было особенно часто – в постели. Она понимала, что надо что-то делать, иначе произойдет непоправимое. Если она будет сидеть сложа руки, то сойдет с ума – она еще достаточно владела головой, чтобы понимать это.
Выйти из дома было просто. Она умела передвигаться по нему беззвучно, тихо, как любая кошка в Питманго. Она сумела одеться, выйти на крыльцо и затем на улицу, не потревожив ничьего сна. Ни луны, ни звезд не было, и сначала идти было трудно, но Мэгги только радовалась тому, что темно, и постепенно глаза ее привыкли к ночному мраку.
Труднее оказалось на 'Спортивном поле, где то и дело попадались разные предметы, небрежно брошенные углекопами, как это принято на шахтах, но дальше, там, где работал подъемник, горели огни. Как-то трудно было представить себе, что сейчас глубоко под землей работают люди – чернота в черноте: сверхурочники готовят шахту, чтобы те, кто спустится вниз с зарей, могли там работать.