Каннибалы
Шрифт:
Сквозь хлюпанье сумела выговорить:
– И не вернулись.
Пропавший ребенок, да еще такой мелкий – Костик уже ходил, но еще толком не говорил – это, конечно, совсем другое дело. Костика искали и полиция, и – как выразилась его обезумевшая мать – Лера: отряд волонтеров «Лера», названный так по имени однажды пропавшего ребенка. «Лера» искала людей.
«Хорошо, что я не успела бахнуть», – подумала Света уже в метро. Свежий винный запах был бы ну совсем некстати. Чувак из «Леры» предлагал сам приехать за ее
Лучше, чем сидеть одной и бухать от жалости к себе.
А теперь думала: наверное, он там всем говорит, мол, она сама тащится, думает, телефон ее тут сопрут. Стало немного стыдно. Но ненадолго. Света вообще считала стыд крайне непродуктивным чувством.
Ей представлялась просторная, бурлящая от людей комната. На форменных куртках – крупные буквы. Наверное, видела в кино.
Смирнова жила на проспекте Вернадского.
У метро к Свете тут же подскочил плотный дядечка:
– Вы Света? Я Олег, «Лера».
«А отчество?» – хотела спросить Света, она не любила фамильярность – слишком уж быстро та переходила в простое свинство. Но Олег уже пошел, бросив и ей:
– Идемте.
В квартире у Смирновых было тихо и пусто.
Света повесила куртку.
– Разрабатываем стратегию поиска, – объяснил Олег.
– Это что, все? – удивилась Света. Маловато.
– Группа работает от игровой площадки.
На диване хлюпала в бумажный платок Смирнова. Лицо красное, опухшее.
– Соберитесь, – почти сердито выговаривала ей девушка в свитере. – Сейчас нужно соображать ясно. Это главное, чем вы можете помочь Костику. Вы поняли?
Та кивнула.
Оттопырив зад, наклонился над столом парень, оперся на руки: перед ним лежал телефон.
– Работаем, – ответил из телефона усталый мужской голос и отключился.
– Полиция, – пояснил парень вошедшему Олегу без отчества. – Пока ноль.
– Дайте ваш телефон, – протянул Свете руку Олег без отчества. Другие что-то записывали со слов Смирновой: имена, номера. Проверяли адреса по карте Гугл.
Света отдала телефон. Вместе отошли к столу.
Он спросил пин-код. Просмотрел и выписал что-то из истории звонков. Проверил смс. Выписал. Нашел вотсап. Проверил, выписал. Комментировать свои действия или что-то Свете объяснять не считал нужным. Может, просто не мог тратить на это время. Свете стало скучно.
Она осторожно заглянула через стол. Олег без отчества скролил ленту ее фейсбука. Перебрался в Ирин. Хмурый. Брыли на щеках, брыли под глазами.
– У нее есть еще инстаграм. А у меня нет, – подсказала Света.
– Отлично, что вспомнили, – оживился тот.
Нашел Ирин профиль в инстаграме. Света вытянула шею. Но дядечка проворно вскочил, чуть не боднув ее снизу в подбородок. Заорал:
– Есть наводка!
– Нашли Костика? – в нос, с надеждой спросила Смирнова.
– Есть зацепка, – спокойно объяснила девушка в свитере: – Это очень хорошо.
«Вот работка, – не позавидовала ей Света. – Сиди и изображай тормоз, чтобы родственники не послетали с катушек».
Олег схватил свой телефон:
– Пятнадцать
Девушка в свитере кивнула. Три мужика ринулись в тесную прихожую, стали натягивать куртки.
Света глянула – на экране улыбающаяся розовая мордочка Костика в синей шапке. Позади колонны. Театр, рано темнеющее осенью московское небо – фиолетово-серое.
А ей-то – куда?
– Идемте! – нетерпеливо позвал ее Олег – тот, с брылями. – Нужны все.
Она схватила с пустого стола свой телефон. Свернула инстаграм, сбросила картинку с Костиком.
В тесном жарком лифте Олег без отчества велел:
– Наберите еще вашу подружку.
Света с трудом выпростала руку – все тут же уставились на экран. Гудков на этот раз не было. Механический голос ответил сразу: «Абонент временно недоступен».
– Ничего не надо делать. Это же Попечительский совет театра.
– А председателю? – не поверил Борис, который только что принял полномочия, но еще не был ни на одном заседании.
– Особенно председателю, – веско подтвердил Востров, который эти полномочия вчера сложил – на плечи Бориса.
– В балете волочешь?
– Не очень, – признался Борис.
Это сильно приукрашивало действительность. Балет он не видел никогда. Так, только какие-то подскакивающие худосочные ножки и грибные шляпки юбок, трепыхающиеся в такт, на экране телека в 1991 году; но такой балет видели все, кто видел 1991 год. Ни разу не увидеть балет в Питере – общепризнанной столице российского балета – надо было, конечно, умудриться. Но тогда Борису было не до балета. Потом переехал в Москву, и стало некогда. Теперь балет догнал его сам.
Согласился Борис легко – еще один попечительский совет, подумаешь. Он уже числился в десятке разнообразных комитетов и советов, из которых с культурой была связана примерно половина. Все просто. Борис возглавлял «Росалмаз», а «Росалмаз» был компанией по добыче – как явствует из названия – преимущественно алмазов. Но вопреки названию, не только в России. В России компания платила налоги – официальные, в виде процента. И неофициальные, в виде спонсорской помощи десятку разнообразных учреждений: университетов, исследовательских центров, музеев, библиотек. Теперь вот добавился и театр.
Первая сумма Бориса не испугала. Речь в контракте шла о переводе некой артистки Беловой из театра, г. Петербург, в театр, г. Москва. Обе труппы были государственными, но назначением платежа был трансфер, как будто переводили не балерину из театра в театр, а футболиста из клуба в клуб. «Это в рублях?» – любезно сострил Борис, отвинчивая колпачок ручки «Монблан». Ему казалось, он слышал, что артисты зарабатывают мало: о слава, яркая заплата на бедном рубище, и так далее. Но импресарио Данилян, курировавший переговоры с балериной, перевод, условия, сделку, так вскинул на него глаза, что улыбка Бориса подмерзла. Стало ясно: в строку поэта вкралась ошибка, читать теперь надо «о слава, яркая зарплата». Борис размашисто расписался.