Канун

Потапенко Игнатий Николаевич

Ничего не производя и ничмъ не торгуя, онъ нажилъ большое состояніе и при томъ, — какъ хорошо знала Елизавета Александровна, — безъ воровства или какихъ бы то ни было сомнительныхъ способовъ.

И она удивлялась только одному, что такого человка, котораго она считала единственнымъ во всей Россіи и, можетъ быть, даже въ Европ, не зовутъ управлять государствомъ.

Однако, въ послднее время и тутъ появилось какое-то движеніе. Братъ говоритъ ей о какомъ-то предложеніи со стороны Ножанскаго. Значитъ, спохватились.

На себя она смотрла,

какъ на прирожденную хранительницу братскаго благополучія. Она должна была заботиться о его здоровь, о его удобствахъ, беречь его добро и охранять его отъ всякихъ напастей. Она привыкла такъ думать съ пятнадцати лтъ, когда посл смерти отца перешла на попеченіе брата и ей уже казалось, будто Левъ Александровичъ безъ ея охраны не можетъ обходиться и что на другой день посл того, какъ она уйдетъ отъ него, онъ будетъ умирать съ голода, лишится всего своего добра и вообще будетъ безпомощенъ.

И когда представился ей въ первый разъ вопросъ о замужеств, она взвсила съ одной стороны возможное счастье для нея лично, а съ другой потери, которыя, по ея мннію, неизбжно понесъ бы Левъ Александровичъ, и ршила пожертвовать собой.

Правда, особенно большого счастья отъ замужества она для себя не ждала. Ей было чуждо увлеченіе, и къ женихамъ она относилась равнодушно, съ холоднымъ расчетомъ. Весь жаръ своего сердца она отдала брату.

Зигзагова она встртила съ ненатуральной улыбкой. Она знала, что Левъ Александровичъ исключительно хорошо относится къ этому человку, но именно потому она сама и чувствовала къ нему холодъ.

И это была не ревность — о, это было бы слишкомъ возвышенно для ея плоской души — а просто боязнь, какъ бы человкъ слишкомъ не воспользовался расположеніемъ Льва Александровича и не извлекъ бы изъ него что-нибудь значительное. Поэтому она терпть не могла, когда братъ оказывалъ кому нибудь покровительство, помогалъ своими средствами или пристраивалъ. Въ первомъ случа былъ прямой ущербъ, а она считала каждый рубль, принадлежащій Льву Александровичу, священнымъ, во второмъ была отвтственность.

Ручаться можно только за самаго себя, и Левъ, по ея мннію, никому не долженъ былъ давать своего ручательства.

Между тмъ Зигзагову, она это знала, Левъ Александровичъ оказывалъ исключительныя услуги. Съ того самого времени, когда его услали изъ города, онъ почти каждый мсяцъ посылалъ ему деньги, покупалъ для него книги, устраивалъ его дла, а въ послднее время, рискуя скомпрометировать себя, хлопоталъ за него въ Петербург. Вотъ за это особенно сердилась на Зигзагова Елизавета Александровна. Помилуй Богъ, въ то время, когда Левъ начиналъ длаться тамъ желаннымъ человкомъ, когда, быть можетъ, отъ него ждутъ чего то важнаго, когда передъ нимъ раскрывается совсмъ новая дорога, онъ такъ неостороженъ и изъ-за кого? Изъ-за «посторонняго человка».

Елизавета Александровна вносила въ домъ холодъ и принужденность и Левъ Александровичъ это всегда чувствовалъ, но, съ другой стороны, она совершенно избавляла его отъ какихъ бы то ни было заботъ о

мелочахъ житейскихъ. Онъ смло могъ погружаться въ свои дловые интересы и ни о чемъ больше не думать. Поддержаніе въ порядк квартиры, порядокъ въ бль, возня съ прислугой, всмъ этимъ занималась Елизавета Александровна. Даже о его сюртукахъ и фракахъ она заботилась. чтобы все было свжо и модно. У себя въ спальн утромъ онъ находилъ всегда ту одежду, какая была нужна къ случаю или сезону. Ему оставалось только иногда позволить портному проврить ему мрку. Даже о качеств и цвт матеріи думала Елизавета Александровна. Словомъ, каждый шагъ его былъ предусмотрнъ и охраненъ.

Зигзаговъ внесъ въ строгій и холодный домъ, охраняемый Елизаветой Александровной, безпорядокъ. Съ той минуты, какъ онъ пріхалъ, въ комнатахъ, привыкшихъ къ тишин, не переставалъ раздаваться говоръ и смхъ. Зигзаговъ говорилъ безъ устали, какъ человкъ долго молчавшій.

Онъ разсказывалъ о своей жизни и ссылк, припоминалъ эпизоды, курьезы, шутилъ, острилъ, самъ заливался дтскимъ смхомъ и увлекалъ Льва Александровича.

Елизавета Александровна давно не видала брата такимъ оживленнымъ. Ей даже казалось это страннымъ и какъ бы неидущимъ къ нему, она и не подозрвала, что эта живость была какъ нельзя боле свойственна его душ, но всегда подавлена ею.

Зигзагову дали комнату и полчаса, чтобы принести себя въ порядокъ. Потомъ сли за столъ и обдали. За обдомъ онъ сказалъ:

— Я горю нетерпніемъ поцловать ручки Наталіи Валентиновны. Вдь мы сейчасъ посл обда къ ней?

И онъ замтилъ, что при этихъ словахъ холодное лицо Елизаветы Александровны вытянулось и сдлалось непроницаемимъ. Въ другое время онъ заставилъ бы себя быть дипломатичнымъ. Но сегодня онъ не могъ ничего удержать на язык.

— Ахъ, сказалъ онъ, — Елизавета Александровна по прежнему не раздляетъ нашего съ вами поклоненія Наталь Валентиновн.

Елизавета Александровна тихонько пожала плечами. — Я вообще не умю поклоняться никому кром…

— Кром Бога? — закончилъ за нее Зигзаговъ.

— Да, разумется… сказала Елизавета Александровна, но, кажется, хотла сказать: кром моего брата.

Да, во всякомъ случа можно было сказать съ увренностью, что она не поклонница Натальи Валентиновны. Происходило это прежде всего, конечно, оттого, что Елизавета Александровна была женщина. Но были и другія причины, мене общаго характера.

III

Наталья Валентиновна Мигурская появилась въ жизни Льва Александровича лтъ пять тому назадъ. Это была случайная встрча въ дачномъ мст, на берегу моря, въ маленькомъ парк, гд дачная публика по утрамъ совершала прогулки и пила минеральныя воды.

Скромно одтая, высокая, стройная молодая женщина на утреннихъ прогулкахъ всегда появлялась одна, ведя за руку мальчика лтъ шести.

На ней было черное платье, простая соломенная шляпа, въ рук зонтикъ, услуги котораго въ утренніе часы рдко бывали нужны.