Капер
Шрифт:
— Завтра утром, во время мессы.
Завтра воскресенье. Если не все, то большая часть испанцев-католиков пойдет в церковь. Само собой, без оружия. Пойдут не потому, что такие уж религиозные, а чтобы инквизиторы не заподозрили в ереси. На войне, конечно, атеисты — большая редкость, потому что мало кому удается не давать эмоциям взять верх над умом, но и до монахов солдатам очень далеко, молятся только перед боем.
— Откроют ворота, что возле реки, — продолжает Шарль де Гарнье. — Их охраняет мало солдат, а рядом лесок, где можно спрятать целую роту.
— Рано утром незаметно перекину туда роту Бадвина Шульца, —
— Горожане просят, чтобы сразу прорывались в центр города, где больше всего испанцев, — рассказал генерал-старшина.
— Так и сделаем, — говорю я, хотя солдатам прикажу не спешить.
Пусть и антверпенцы повоюют за свою свободу.
Шарль де Гарнье уходит, и я опять ложусь на кровать. Читать перехотелось. Смотрю на догорающую свечу и думаю о том, что бои на суше начали мне нравиться не меньше, чем на море, а ведь я даже мальчишкой не мечтал стать военным. Как и космонавтом, хотя в годы моего детства это была самая модная профессия. Впрочем, и о морской карьере тоже не мечтал. Наверное, я бы выбрал другую профессию, если бы мой одноклассник, который поступил в мореходку после восьмого класса, не приехал в отпуск и не рассказал, что по окончанию учебы ему присвоят офицерское звание, не надо будет служить в советской армии с ее «дедовщиной». Может быть, я стал бы геологом — сухопутным бродягой. Кому суждено шляться по свету, тот придумает себе профессию.
Под утро пошел дождь. Сквозь сон я услышал, как барабанят крупные капли по плотной материи шатра, и подумал, что нам это на руку. Испанцы не смогут применить против нас пушки, установленные на башнях. На рассвете дождь ослаб, но не прекратился.
— Оставьте мушкеты и аркебузы, — приказал я роте Бадвина Шульца. — Налегке быстрее добежите до ворот.
Капитан кивнул, соглашаясь со мной, но не обрадовался. Его солдаты лишились одного из преимуществ, поскольку стреляют лучше врага. Испанцы считаются самыми плохими в Западной Европе стрелками из огнестрельного оружия. Впрочем, из луков они стреляли не намного лучше. Разве что пращники с Болеарских островов ценились высоко, но болеарцы даже в двадцать первом веке не считали себя испанцами.
Вслед за ротой Бадвина Шульца из лагеря несколькими небольшими отрядами выехали рейтары. Они каждый день патрулируют окрестности города, так что подозрения не должны вызвать. Надеюсь, испанцы не придадут значения тому, что сегодня патрули многочисленнее. Рейтары должны будут первыми ворваться в город и защитить ворота до подхода пехоты. Оставшиеся в лагере собрались возле своих командиров рот, ожидая приказ. Ночные караульные, слышавшие наш с генерал-старшиной разговор, наверняка проинформировали сослуживцев о том, что их ждет утром. По крайней мере, обсуждают солдаты, где в городе больше всего добычи?
Я поднялся на вал, откуда город виден лучше. Глина размокла, скользит под ногами. Возле орудий нет расчетов, только часовые на углах лагеря, под деревянными навесами. В атаку пойдут все, кроме охраны лагеря, потому что людей мало.
Захожу под навес, где стоит молодой румянощекий мужчина с лицом простака, но себе на уме. У таких поразительная способность объегоривать самих себя. Он что-то медленно жует и делает вид, что не замечает меня. Вдруг изо рта выплескивается длинная коричневая струя, разбивается о глиняный склон вала. Видимо, жует табак. Европейцы пока что не курят
— Был со мной в Америке? — спрашиваю я, потому что не могу вспомнить, видел этого солдата на фрегате или нет.
— Брат мой был, младший. Богачом вернулся, дом новый купил, женился раньше меня, — рассказывает часовой. — Он всюду умудряется пролезть вперед меня.
— Младшие братья — они такие, — соглашаюсь я.
Обычно младший брат — экстраверт, который суется во всякое новое дело раньше старшего брата, интроверта.
— Сеньор, возьмите меня в следующий поход в Америку, — просит он.
— Если будет место, возьму, — говорю я, подозревая, что места не будет.
До меня дошли слухи, что боцман Лукас Баккер берет с новичков мзду за право оказаться под его командой на фрегате. Платить обязаны вперед, не зависимо от того, какая будет добыча и будет ли вообще, и сумма, как подозреваю, не маленькая, поэтому не каждый желающий становится членом экипажа.
Рота Бадвина Шульца дошла до лесочка и спряталась в нем. Рейтары доехали до реки, постояли на берегу. Наверное, любовались, как прозрачные дождевые капли разбиваются о серую речную воду и добавили в нее свои плевки. Медленно двинулись в обратную сторону. Едут спокойно, хотя внутренне, скорее всего, напряжены. В любой момент могут открыться ворота, и рейтарам придется скакать в город и принимать бой. Причем контакт будет плотный, придется орудовать не пистолетами с дистанции, а короткими пиками или мечами против, скорее всего, длинных пик и глеф. В такую погоду из пистолетов удастся выстрелить всего раз и то при условии, что порох в стволе и на полочке не отсырел. Муторно идти в бой, знаю, что на этот раз твои шансы выжить намного ниже.
Я иду по валу до следующего часового, возвращаюсь к первому. Месса уже должна закончиться, а сигнала все нет, городские ворота закрыты. Спускаюсь с вала и иду к воротам, возле которых сидит на своем ладном коне Шарль де Гарнье. Лицо у него насупленное. Может быть, так кажется из-за шлема-мориона, низко надвинутого на лоб. Раньше генерал-старшина носил другой шлем, более дешевый и без двух золотых лент, привязанных сзади, отчего напоминает бескозырку.
— Не срослось? — говорю я без раздражения.
— Измена! — с натугой, словно бросает тяжелый камень, произносит Шарль де Гарнье.
— Пойдем ко мне, в триктрак сыграем, — предлагаю я.
Шахматы стали слишком сложной игрой для дворян. Подозреваю, что вскоре такая же участь постигнет и триктрак. За умственное развитие станут отвечать только карты, причем самые простенькие игра.
— Мне надо выяснить, кто нас предал, — говорит генерал-старшина.
— У кого?! — язвительно интересуюсь я. — У испанцев на стенах?!
— Ночью обязательно разузнаю, — как клятву произносит он.
И разузнает, и опять припрется ко мне среди ночи. На этот раз его лицо будет просветленным, будто наконец-то познал все глубины подлой человеческой души.
— Дворяне и богатые горожане отказались поддержать восстание. Дворяне — католики и предатели! Чего еще от них ждать?! — Он вдруг вспоминает, что я тоже вроде бы католик и поправляется: — Почти все предатели. Поэтому они на стороне испанского короля. Говорят, он пообещал нидерландским дворянам новые привилегии.
— А как с богатыми горожанами?! Они вроде бы лютеране, — с усмешкой интересуюсь я.