Капитализм
Шрифт:
Максим все это не видел, но понял, что в городе оставаться нельзя. Ноги вынесли в чистое поле, где он наткнулся на бродячего хиппи, перебирающегося в Сибирь для продолжения духовного роста.
— То есть, — не унимался Максим, — ты не принимаешь на себя никаких обязательств перед обществом?
— Не-а, — мотнул головой хиппи.
— Перед своей страной?
— Да плевал я на нее!
— Перед своим народом?
— Блин, какую ты чушь плетешь!
Они поднимались по каменистому склону. Заросли в этом месте особенно сгустились — приходилось буквально продираться
— Значит, — загорался Максим, — тебе все равно, что народ той страны, в которой ты живешь, на языке которой ты говоришь, поставлен на колени? Тебе все равно, что он порабощен и вымирает? Тебе все равно, что им управляет кучка сволочей?
— Оставь эту революционную патетику для митингов, — поморщился хиппи. — Ты пытаешься навязать мне ложные ценности.
Гудели совы. Солнце за спиной опускалось за горы.
— Это трусливая позиция. От окружающей действительности не спрятаться. Она все равно настигнет тебя. Другое дело, встретишь ты ее лицом к лицу, или она вонзит нож тебе в спину.
— Это не моя действительность. Каждый творит вокруг себя собственную действительность. Ты создал себе свою, а я — свою. Твоя действительность полна злобы и страданий, а моя наполнена любовью. В мире есть только одна правда — любовь.
Максим усмехнулся.
— Поверь мне, недолго осталось любви править твоим миром. Недолго.
Хиппи сделал вид, что не расслышал его.
— Sheriff John Brown always hated me, — затянул он песню Боба Марли, — for what — I don’t know…
— Между прочим, — бросил Максим, — это революционная песня… Но петь я ее не буду, потому что растафарианство, которое пропагандировал Марли, — чуждое нам учение.
«Потеряны для борьбы эти хиппи, — подумал он. — Безвозвратно потеряны».
В Ека-ека-ека-теринбурге
Наутро перешли через горы, а тут и Екатеринбург нарисовался. Хиппи сразу в толпе растворился, даже «до свидания» не сказал. Такие они, неформалы. Себе на уме, неврастеники.
Максим только рад был от него избавиться. А то присматривать бы за ним пришлось.
Шел по городу, по сторонам оглядывался. Решил: вот сейчас зайду в первое попавшееся заведение и работу там получу.
Зашел.
К собственному удивлению, работу получил.
Заведение оказалось рекламным агентством. Приняли туда Максима легко, даже не спросили, где он работал раньше. О трудовой книжке вообще речи не шло. Да у Максима ее и не было никогда.
— Поздравляю! — хитро посматривал на новую паству бородатый хозяин агентства. Шло кропотливое обучение новичков. Обучение занимало целых пятнадцать минут. — Раньше вы были никем, пылью под ногами сапог, шуршащей листвой, не удобренным грунтом, но теперь… — он обвел всех торжествующим взором, — теперь вы стали элитой, менеджерами среднего звена. На вас, только на вас держится экономика современной России. Да что России, всего мира! Белые воротнички, ангелы рыночной экономики, вот кто вы
— А нельзя ли, — перебил его Максим, — более подробно узнать о системе оплаты?
Недовольный тем, что ему не дали договорить, бородач все же ответил:
— Система простая: ищете клиентов, заключаете договор, получаете десять процентов. И самое главное — свободный график! Вот только вам, молодой человек, необходимо приобрести презентабельный костюм. В грязном свитере договор не заключить.
Максим не сразу поверил, что на Земле существует такая работа, на которой не надо пребывать с утра до вечера. Спи сколько хочешь, объясняли ему, делай что считаешь нужным. Только заключай по контракту в день, и будет у тебя нос в шоколаде.
«Продажная, конечно, работенка, — думал Максим, — питающая соками капиталистическую свиноматку, но где-то надо копейку зарабатывать. Да и время свободное будет».
На окраине Екатеринбурга, в частном доме, Максим снял комнатенку у какого-то алкоголика, бывшего офицера. У того даже костюм приличный нашелся.
— Носи, мил человек, коли надо! — великодушно махнул рукой алик.
— С первым же контрактом расплачусь, — пообещал ему Максим.
— Реклама печатная, щитовая, прочая — мыслимая и немыслимая, — долдонил он, заходя в какое-то заведение.
— Реклама? — изумилась пожилая тетенька в больших роговых очках. — Да вообще-то у нас детский сад.
— Ну, и что? — не растерялся Максим. — Разве вам не надо состоятельных детей привлекать?
— Да мы бюджетная организация! У нас каждая копейка на счету.
— Нет, тетенька, — мотал головой Максим, — так дела не делаются. Ты шире на вещи посмотри, глубже. Мне же жить на что-то надо, правильно?
Чего-то не хотела она на вещи глубже смотреть.
— Ну, хорошо, — рассматривал прайс-лист чэпэшник, — а какие у вас гарантии, что эта реклама окажется эффективной?
— Гарантии давно известны, — ответил Максим. — Их вот уже несколько веков дает теоретик рыночных отношений Адам Смит.
— Не знаю такого.
— Вот те здрасьте! — изумился Максим. — Разве вы не молитесь ночами на его икону?
— Это шутка такая?.. Выходит, нет у вас никаких гарантий…
— Гарантии — в миллионах исследований адептов капитализма.
«Все они лживы, — тут же сказал сам себе, — но на слепой вере в капитализм и строится у вас, недалеких людей, вся ваша вшивая гарантия».
— Увы, — развел руками предприниматель, — ваши условия нас не устраивают.
— Вы даже не представляете, — доказывал он секретарше директора завода железобетонных конструкций, в кабинет которой (о, чудо!) ему удалось прорваться, — насколько эффективно выставить щит с рекламой завода на футбольном стадионе.
— Да у нас сейчас, насколько я помню, — красила ногти на ногах секретарша, — футбольная команда играет во второй лиге. На футбол никто не ходит.
— Что вы, что вы! — замахал руками Максим. — У вас неверная информация. Екатеринбургская команда уже давно лидер Лиги чемпионов. Разве вы не видели вчера по «Евроспорту» трансляцию? Разве не видели, как наши сделали «Ювентус»?