Капитан Ришар

Дюма-отец Александр

— Лизхен!

Девушка вздрогнула, обернулась и, различив молодого человека в наступившей полутьме (она не зажигала медную лампу в три рожка, стоявшую на дубовом сундуке), произнесла почти испуганным голосом:

— Это вы?

— Да. Что это за тоскливую, печальную песню вы там поете?

— А вы ее не знаете?

— Нет, — ответил молодой человек.

— Сразу видно, что вы француз!

— По чему видно? По тому, как я говорю по-немецки? Вы меня немного пугаете, Лизхен, говоря так.

— О нет! Вы говорите по-немецки, как саксонец. Видно,

что вы француз, потому что у нас, немцев, эта песня очень известна, и от Рейна до Дуная, от Кёльна до Вены нет ни одной девушки, которая не пела бы ее; это «Маргарита за прялкой» нашего великого поэта Гёте.

— Да, я ее знаю, — сказал молодой человек с улыбкой. — Вот вам доказательство.

И на самом чистом саксонском диалекте — том, каким говорила девушка, он повторил четыре первых стиха этой печальной песни.

— Так что вы мне говорили?

— О Боже мой, я говорил вам: «Говорите, Лизхен! Звук вашего голоса радует меня!», как я сказал бы птичке: «Пой, птичка, я люблю слушать твое пение!»

— Что ж, вот я говорю.

— Да, но теперь моя очередь говорить.

Он подошел к девушке и, протянув ей руку, сказал:

— Прощайте!

— Как прощайте? — воскликнула она.

— Лизхен, мне надо уехать, покинуть Вольфах, я должен уехать еще дальше, в глубь Германии.

— Вам грозит какая-нибудь новая опасность?

— Опасность, грозящая изгнаннику, — быть арестованным; опасность, грозящая приговоренному к смерти, — быть расстрелянным.

Затем с видом человека, привыкшего к любым опасностям, пусть даже и таким, он добавил:

— Вот и все.

— О мой Бог! — воскликнула девушка, сложив руки перед собой. — Я не могу себе этого представить.

— И однако это было первым словом, что я сказал вам три дня назад на этом самом месте, войдя через эту же дверь; случай — нет, я ошибаюсь, Лизхен, — само Провидение открыло передо мной эту дверь, я вам сказал тогда: «Я голоден, меня мучит жажда, я изгнанник».

— Но позавчера разве вы не сказали мне также, что нашли надежное убежище?

— Лизхен, покидая вас, я должен сделать вам одно признание: это убежище — ваш дом.

Девушка с ужасом посмотрела на молодого человека.

— Наш дом? — воскликнула она. — Вы спрятались в доме моего отца без его разрешения?

— Успокойтесь, Лизхен, — сказал молодой человек. — Я покину этот дом. Но дайте мне прежде сказать вам, как я в него вошел и кого вы приняли.

Девушка отодвинула прялку ногой, опустила руки на колени и посмотрела на изгнанника дружеским и в то же время обеспокоенным взглядом.

— Я был на острове Эльба вместе с Наполеоном. Он послал меня подготовить свое возвращение, и я вступил в связь с полковником Лабедуайером и маршалом Неем. Оба они были расстреляны; я был осужден так же, как и они, но оказался удачливее и, вовремя предупрежденный о том, что меня собираются арестовать, бежал в Страсбург, на свою родину, где и прятался в течение месяца у одного друга. Четыре дня тому назад мне стало известно, что мое укрытие обнаружено; тогда я спрыгнул с крепостных

валов, вплавь пересек Рейн и очутился в Великом герцогстве Баденском. Прошагав целый день окольными дорогами, знакомыми мне с детства, я добрался до Вольфаха. Моим намерением было пробраться в глубь Германии, где мне надо выполнить одну священную миссию; но я встретил вас, Лизхен, — что вы хотите, ведь человек не всегда хозяин своей судьбы — и, рискуя тем, что со мной может случиться недоброе, я остался.

— Я думала, что вы ушли. Встретив вас на следующий день, я была счастлива этому и не спросила, почему вы остались.

— Почему я остался? — сказал молодой человек, окидывая жарким взглядом невинную девушку, так наивно признавшуюся ему в той радости, какую она испытала, вновь увидев его. — Почему я остался? Я сейчас вам скажу. Тот темный сарай, который находится в вашем дворе, имеет маленький заброшенный чердак — там я и спрятался, покинув вас. Окошки этого чердака выходят на ваши окна; я ждал ночи, собираясь уйти, и только бросил один взгляд в вашу сторону, посылая вам последнее прости, как вдруг ваше окно открылось и вы показались в нем… Нет необходимости, Лизхен, говорить вам, что вы красивы; но тогда, под лунным светом, вы были очаровательны!

Лизхен невнятно прошептала несколько слов, покраснела и опустила глаза в темноте.

Молодой человек продолжал:

— В руках вы держали букет роз; не знаю, какие чувства владели вами, какой душевный порыв освещал ваше лицо, но, устремив глаза на ту дорогу, по какой я должен был уйти, если бы не остался, вы отрывали эти последние лепестки осенних цветов, бледных, как те дни без солнца, когда они родились, и бросали их в сторону Шварцвальда, через который, по-вашему, я должен был идти.

— Я их обрывала и пускала на ветер, а не в какую-то одну сторону, — ответила Лизхен. — Ветер понес их туда, куда он дул.

— Ну так что ж! Ветер дул из Франции: это был дружеский ветер! Вы долго пробыли так у своего окна, а я все это время смотрел на вас; потом, когда ваше окно закрылось, я не мог заставить себя уйти.

— И однако сегодня вы уходите? — сказала со вздохом Лизхен.

— Послушайте, — ответил изгнанник, — сегодня я видел, как по городу бродили французские жандармы. Они заодно с жандармами великого герцога, и я не сомневаюсь, что вот-вот те или другие выследят меня.

— Боже мой! Что же делать? — воскликнула девушка.

— О! Для меня это не имеет значения, Лизхен, — сказал молодой человек. — Но если в вашем доме обнаружили бы французского заговорщика, это скомпрометировало бы вашего отца, а особенно вас, внявшую моей мольбе и давшую мне убежище.

— Эту тайну я охотно сохранила, тем более что мой отец — не знаю уж почему, ведь он такой добрый, хороший христианин, такой отзывчивый — относится к французам с непримиримой ненавистью; десятки раз я видела, как он вздрагивал и бледнел при одном виде кого-нибудь из ваших соотечественников! И все же, если для вас будет более надежным остаться здесь, чем бежать, оставайтесь.