Кара-Бугаз
Шрифт:
– Старик,- сказал Хоробрых оглушительным голосом,- собери почетных людей в своей кибитке. Я приду, и мы будем говорить о духах гор. Ты, говорят, знаешь слова от проказы, я знаю заклинание от духов гор. Каждому аллах дает свое: ящерице - хвост, ослу - уши, а умному - слово, спасающее от бедствий.
"Менелай" ушел. Бариль считала, что такие "фокусы" Хоробрых ни к чему не приведут. Казанский предложил обойтись без рабочих и рвать гору динамитом. Хоробрых рассмеялся:
– После первого же взрыва все кибитки снимутся, помчатся в пустыню,
Прежде всего Хоробрых приказал отнести в кибитку "Менелая" тюбик кокчая. Без этого кислого, пахнущего аптекой напитка не могло обойтись ни одно сложное дело. Чай просветлял мозги и разгонял излишние страхи.
Но днем случилось событие, едва не испортившее все дело. Мурад внял уговорам Бариль и выкупался в заливе. Сейчас он лежал в кибитке, испуская отчаянные крики. Его истерзанное насекомыми тело огнем жгла едкая кара-бугазская вода.
Туркмены волновались. Бекмет уже приступил к умирающему с зазубренной бритвой, готовясь пустить нечистую кровь, но в этот момент появилась Бариль.
– Прочь!
– крикнула она так повелительно, что Бекмет уронил бритву и глаза его забегали от страха.- Прочь, бездельник! Что это за мода резать живых людей!
Она подняла ногу Мурада в ситцевой штанине, где на розовом фоне цвели лиловые пионы, и несколько раз быстро согнула в колене. Туркмены отшатнулись, затаив дыхание. Они ждали оглушительного треска, но не услышали ничего. Тишина была столь глубокой, что было слышно, как жевал верблюд, лежавший в ста шагах от кибитки.
Мурад перестал стонать.
– Ну что?
– с торжеством сказала Бариль.- Приносите ему ведро пресной воды и дайте обмыться.
Ужас пробежал по лицам туркмен. Закон пустыни, позволявший мыть только лицо, руки и ноги, был низвергнут этой женщиной, носившей на носу стеклянную машинку.
Никто не двинулся, кроме старухи Мурада. Она принесла ведро воды. Все вышли из кибитки и слушали с трепетом, как Мурад, охая и всуе произнося имя пророка, плескался над чугунным котлом.
Потом он вышел, свежий и побледневший от первого в жизни мытья, торжественно прошел к Бариль и поклонился ей в пояс, прижав руки к груди. Он чувствовал себя, как юноша, впервые укравший невесту.
– Хоробрых,- смеясь, сказала Бариль инженеру, собиравшемуся идти на совет старейшин,- сегодня у нас на промыслах началась Октябрьская революция. Важно сдвинуть кочевников с мертвой точки, а потом пойдет легко.
– Я же вам всегда говорил,- ответил Хоробрых.
Как ни напрягала Бариль память, она не могла припомнить, чтобы инженер говорил что-нибудь подобное.
Совет старейшин длился два часа. Сначала пили чай и говорили о плохих травах в Адаевской степи и о том, что песок совсем занес старые караванные дороги в Кунград.
Хоробрых не участвовал в разговоре, но тревожно прислушивался. Снаружи доносились странные звуки. Казалось, туркмены снимают
Потом Хоробрых говорил о туннелях и сравнивал их с самыми невинными колодцами в горах. Он взывал к прославленной храбрости туркмен, долго рассказывал, как из сульфата будут делать великолепный прозрачный камень стекло - и муку для удобрения хлопковых полей.
Туркмен Тайбазар встал первым:
– Я пойду. Давай железную палку.
Вторым встал казах Ныязов.
– А заклинание?
– вскричал Бекмет разочарованно.
Чтобы успокоить его, Хоробрых прочел несколько строк первых пришедших ему на память стихов:
Скажи-ка, дядя, ведь недаром
Москва, спаленная пожаром,
Французу отдана.
Старики погладили бороды и закивали бараньими шапками.
Хоробрых вышел и длинно выругался. Бариль считала, что Хоробрых перегнул палку и поступает как сумасшедший. Хоробрых пожал плечами:
– Пустое! Почему вы охраняете старых дураков от невинных насмешек?
Эти азиатские методы действий вызывали у Бариль раздражение, но вскоре она перестала негодовать: у подножия горы глухо застучали ломы.
– Мы раздавим пустыню, как фалангу,- промолвил Хоробрых и пошел к горе.
Начинался август. Он пылал невыносимым пожаром. Жара низвергалась сверху белыми, как соль, широкими реками. Пыль залепляла поры на коже. Люди не могли потеть, и от этого ощущение духоты доходило до тяжелых головокружений. Кровь густела, и Хоробрых начал чувствовать ее вес в своем теле. Казалось, что в венах застывает столярный клей.
Туркмены долбили гору. Жара, казалось, ожесточала их. Удары ломов были беспощадны. Никто уже не думал о духах гор. Над "царем Менелаем" посмеивались за глаза и называли его трусом.
Старики приползали к туннелю и сидели в его тени, наблюдая кипение не виданной еще в пустыне работы. Они говорили, что, когда кончат туннель, надо переносить кибитки к Бек-Ташу, потому что "человек с деревянным наргиле" (так они называли Хоробых, не выпускавшего изо рта трубки) хочет строить железную дорогу от северных промыслов на Бек-Таш. Говорили, что русские привозят складные дома и в них никогда не заводятся блохи, как в кибитках, что Москва приказала обучить всех туркменских детей грамоте и что скоро в пустыне будут строить заводы и город, равный по красоте Хиве.
Бариль оказалась права: кочевники были сдвинуты с мертвой точки.
Пышная их фантазия, свойственная людям пустынь, преображала в легенды все, что начиналось на берегах Кара-Бугаза.
"Царь Менелай" скрипел и жаловался: говорят, через несколько десятилетий пустыня расцветет садами и пресная вода заблестит в хлопковых садах.
Женщина со стеклянной машинкой на носу рассказывала, что люди уже научились делать дождь и над пустыней будут идти обильные дожди. Аллах ошибся и дал ему, "Менелаю", родиться слишком рано. Придется умереть и не увидеть родные края цветущими, как берега счастливого Мешедиссера.