Кара
Шрифт:
Имелся в виду, конечно, Мишаня Берсеньев, который почему-то подполковницу не жаловал и нынче по причине ее визита отсутствовал.
— Знаешь, я ему еще не говорила. — Голос Кати задрожал, и она опустила глаза. — Я его боюсь, Тося. Тут пришел вечером — все кулачищи ободраны, на куртке кожаной разрез от плеча до пояса, а у башмаков, знаешь, высокие такие, на толстой подошве, все шнурки стоят колом и бурые, в кровище. Молчит все, но я-то чувствую, как злость внутри него бурлит, копится, того и гляди вырвется наружу. И денег у него до черта, раньше все подарки дарил, а теперь придет вечером, кинет этак
Нижняя губа у Кати неожиданно искривилась, и она легко, как все беременные, пустила слезу:
— Нравится он мне, Тося, несмотря ни на что.
— Да, семейка, блин. — Подполковница в задумчивости отпила чайку и захрустела миндалиной в шоколаде. — Это его наследственность дурная сказывается. Мамаша-то у твоего дружка знаешь какой была, — и, потянув из объемистого, совсем не дамского баула толстую пачку компромата, она проглотила ложечку варенья, — пробы ставить негде, прости Господи, что говорю о покойнице плохо. Слово одно — оторва гнойная.
«Ну и Ташкент». — У Савельевой Ксюхи по прозвищу Крыса вся спина под нейлоновой блузкой была мокрой. Огненные капли медленно скатывались между рябухами до черного месяца.
Стоял безветренный июльский вечер. Красный солнечный шар опускался потихоньку в сизое марево, от раскаленных домов потянулись уже длинные тени, а проклятая жара все никак не спадала. Может быть, поэтому сегодняшний съем был лажовый.
«В жопу меня поленом, если Пашка не попала в цвет. — Крыса посмотрела на размякший асфальт, глубоко отмеченный следами ее каблучков, и от досады сплюнула даже. — Стоило преть здесь за нищак». Звавшаяся в натуре Павлиной, Пашка значилась подружкой Ксюхиной — постарше ее годков на пять, родом из-под Коломны, и за ласковый паскудный язык носила погоняло Облизуха. Клюшкой она была многоопытной и в знак признательности за предоставленную хату охотно делилась с Крысой всеми тонкостями древней профессии. А та, сука, нынче ее не послушалась и заместо бана хильнула работать на темную ленту, прошмонавшись, естественно, полвечера даром.
«Ладно, еще время детское». — Ксюха отлепилась от фонаря и, слегка раскачиваясь на ходу, неспешно двинулась к Московскому вокзалу. Стройная, с красивыми ногами и высокой упругой грудью, она то и дело ловила на себе мужские взгляды, но было это мацанье беспонтовое, а вот у аптеки на нее вполне серьезно положил глаз заплесневевший штэмп, рисовавший, судя по всему, кадры:
— Пардон, девушка, не скучно вам одной в такой вечер?
— Скучно, когда денег нет. — Крыса ослепительно улыбнулась и наманикюренными ноготками ухватила искателя приключений за локоток. Тот моментально приподнял шляпу из соломки:
— Трахтинберг Соломон Израилевич, художник.
Интеллигент, одним словом. Однако в грязной, пропахшей красками комнатухе он сделался невыносим и долго выпытывал у Ксюхи, здорова ли она, как часто навещает дамского врача и если подмывается, то сколько раз на дню. Когда же наконец, успокоившись, интеллигент завалился с ней в койку, то случилась с ним трагедия, и, толком Крысу не поимев, Соломон Израилевич девушку только обмусолил.
«Мельчает клиент». — Поплевав по обычаю на почин, Ксюха запихала четвертак
— Ах, я забыла, меня мамочка ждет.
Интеллигент был мрачен, попрощался сухо, переживая, видимо, за бабки, недаром говорят, что скорбь о собственных деньгах всегда самая искренняя, а Крыса между тем, сбежав по лестнице подъезда, продолжила свой извилистый путь к Московскому бану.
По Невскому канала нескончаемая люда, было много бухих — жара сказывалась, и, беспонтово прошвырнувшись до вокзала, Крыса лукнулась прямиком в курсальник — перышки почистить. Скоро, наштукатуренная и свежеподмытая, она плеснула «Серебристым ландышем» между грудями и элегантно двинулась к парапету.
На майдане, как всегда, было многолюдно: шлындили пьяные в умат политруки, любители женских прелестей «искали хорька», а лыбившиеся честные ухалки, изображая зазной, крепко держались за своих хаверов. Порева же в это время на бану было ласенко. Многие биксы отчалили на харево к морю, и нынче не больше десятка их в ожидании Рижского поезда вяло тусовалось на парапете.
Пахло обильным, густо сдобренным духами девичьим потом, горлодерно дымились феки. Особой, вихляющей походкой Ксюха плавно вписалась в сплоченные блядские ряды.
— Ну что, лялька, как поработалось тебе? — Необидно оскалившись, Пашка протянула ей размякшую конфетину «Мишка на Севере»: — На, подсласти житуху горькую.
Из себя была она шкапистой фуфленкой, задастой, с мощной витриной. Пребывая в неизменном статусе трехпрограммной-цветной, пользовалась у клиентов успехом. Неподалеку от нее степенно слизывала с палочки эскимо центровая Валерка — классно прикинутая блондинистая хриза, сверхурочница и доппаечница, суперсекс, одним словом. Однако врубался кое-кто, что, несмотря на френговскую рекламу и продетое сквозь чесалку колечко, была она в натуре тулпегой и часто, пробуя пальчик, уплывала только при лэке.
— Эй, гражданин, я ужасно развратная! — Какая-то незнакомая Крысе сявка неумело пыталась замарьяжить очкастого пенька с угольником в руке, у столба яростно чесалась подхватившая неуловимых мстителей Верка Красивая, прозванная так из-за «поцелуя любимого» на лице, а на весь этот кухтрест с отвращением взирал милицейский сержант Иванов.
Будучи кусочником и шпидогузом, женщин страж закона звал двужопыми тварями, а мочалками интересовался только в смысле получения раздачи, когда клеили они псов на лапу.
Наконец где-то неподалеку пронзительно загудело, встрепенулись, изготовившись к работе, бановые шпаны. Пашка повела картофелеобразным шнобелем в сторону перрона:
— Приплыла река.
Толпа встречающих дрогнула, заскрипели колесами тележки носильщиков, и вокзальные воры принялись работать писками — остро заточенными по краю монетами, однако для Крысы началось все не очень кучеряво. Едва она запунцевала высокого курата, по виду лактового фраера, и, решив раскрутить его по полной, ломанулась в привокзальную гостиницу, как сразу же случился облом — на местную кухарку наехали менты, и та ни за какие бабки на хавиру не пустила. Пришлось Ксюхе волочь клиента в ресторанную подсобку и там, в условиях антисанитарных, по-рыхлому прочитать сосюру.