Карафуто
Шрифт:
— Какая длинная тирада! В таком случае ты, прежде всего, должен вернуться к моему настоящему имени. Меня зовут Ира. Инга — это твоя выдумка.
— Что в ней плохого? В этом слове есть какая-то сладкая романтика, тревожная любовь, морские волны… Инга, неужели ты меня забудешь?
— Володя, какой ты… Думаю, что не забуду. А ты?
— Инга!
— Понятно без слов.
— Я видел, как ты улыбнулась! Ты смеешься над моим чувством!
— Владимир!
— Понятно… без слов.
Из-за крыш и деревьев выкатилась красная луна. Инга и Володя сидели, взявшись за руки. Ночная прохлада выползала
— Володя! Два часа! — с ужасом сказала она.
Она провела его к калитке. Володя увидел возле окна стремянку.
— Кто это на крышу лазил?
— Я. Но не на крышу. Драла сегодня галок. Свили гнездо прямо над моим окном.
— Что ты говоришь? — остановился парень. — Ты уничтожала гнезда галок?
— Ну да, галок. Целый день кормят малышню — вопль, гам. Я не могла работать.
— Ты убила птенцов?
— Их кошка поела.
У Володи перехватило дыхание. Он не знал, что на самом деле было по-другому: Инга поставила стремянку для того, чтобы положить в гнездо галчонка, который выпал оттуда.
— Инга… Это же страшная жестокость. Как ты могла? Неужели ты такая бессердечная?..
Несколько мгновений она молча наблюдала за его бледным, освещенным луной лицом.
— Эти галки мешали мне работать. Понимаешь?
— Работать? Подумаешь, какой профессор! Девятиклассница…
— Ой-ра! Перешла в десятый, как и ты. И помню, как ты вздрогнул, когда пришлось в лаборатории резать лягушку. Представляю, что было бы с тобой, если бы ты увидел, скажем, раненного бойца, увидел кровь. Кстати, ты до сих пор не определился со специальностью?
— Еще взвешиваю, Инга. Ты будешь врачом, а я… Тянет к музыке. Может, в консерваторию? И поэтом быть тоже не плохо. Или геологом.
Инга захохотала.
— Я сейчас определю твою будущую профессию: нежно лирический кролик!
Володя вздрогнул:
— Я никому не разрешу себя оскорблять! Слышишь, Инга? А галченята…
— Галченята — ерунда. Чудак. Нельзя было работать, делать полезное человеческое дело.
Он задумался.
— Знаешь, ты немного… ну, как это сказать? Демонстрируешь свою резкость, подчеркиваешь свой, — Володя улыбнулся, — твердокаменный, железобетонный характер, наивно полагая, что это тебе присуще. А меня считаешь сентиментальным, мягкотелым…
— Класс брюхоногих, группа моллюсков!
— Не шути! Я вполне серьезно, Инга. Завтра я уезжаю. Сахалинская тайга — это не веселая прогулка. Может, я…
— Может, ты испугаешься гнуса, трясины, медведей… Посмотрим. Через два месяца я тебя жду.
— Посмотрим, Инга. Прощай!
— Будь здоров, Володя. Не сердись, но меня ты не убедил, и я мнения о тебе не изменила. Вообще, я не понимаю даже, за что ты мне нравишься.
Она выдернула пальцы из его руки, крутнулась и исчезла. Володя стоял, ничего не понимая. Инга возвратилась быстро.
— Это тебе.
Она подала удивленному и растроганному парню сонную, мокрую от росы розу.
НА «СИБИРЯКЕ»
Сквозь утреннюю кисею тумана синела бухта. Всходило солнце, и далекие скалистые берега острова Аскольда дрожали в розовых бурунах.
Разноголосый галдеж на пристани то и дело прорезали басистые
— Мяч! Мяч! — выкрикивал он, вращаясь в поглощенной заботами толпе пассажиров, матросов, грузчиков.
Туман рвался, как паутина, белые его космы, легкие, как облака, таяли над Золотым Рогом. Бухта меняла свой цвет — с синей стала зеленой, как морские водоросли. Свежий ветерок дул на воду, под его грубой лаской она покрывалась зыбью, и зыбинки, от которых рябело в глазах, разбегались до самого берега.
С трепещущим сердцем Володя взошел по трапу на палубу. Через несколько минут «Сибиряк» отправится в дальний путь. Этот небольшой, хорошо оборудованный пароход должен был доставить на Северный Сахалин советскую геологическую экспедицию во главе с отцом Володи — академиком Дорошуком. До Володи доносились последние слова команды, топот ног, мягкий и чуть слышный шум машины, скрытой в глубоком нутре парохода.
С палубы был виден весь замечательный город. Он поднимался над бухтой выше и выше, терраса над террасой, он будто плыл, как корабль-великан, в прозрачном, стеклянном воздухе. Чья-то рука легла юноше на плечо.
— Любуешься, сынок?
Это был отец. Он поправил на носу золотое пенсне и встал рядом с Володей.
— А в самом деле, какая красота!
«Сибиряк» дал последний гудок и медленно тронулся. Он осторожно шел среди многочисленных яликов и небольших китайских лодочек-шампунок, что юркали в разные стороны как водные насекомые. Новое, неизведанное еще чувство пленило Володю. Это было его первое далекое путешествие, впереди были новые берега, новые люди.
Как радостно! Володя дышал порывисто, глубоко, и, как всегда это бывало с ним в минуты потрясений, на щеках появился румянец, нижняя губа слегка задрожала.
Юноша досадовал, что не сможет надолго оставаться в тайге. Отец будет работать с экспедицией круглый год, а ему уже через два месяца надо возвращаться домой, где его ждал последний класс школы.
Его мысли быстро менялись, и каждый раз менялось настроение, как это бывает у впечатлительных и мягких натур. Едва он подумал, что два месяца путешествия по тайге — слишком маленький срок, как вдруг вспоминал Ингу, и ему тут же показалось, что эти два месяца без нее обернутся вечностью.
«Сибиряк» уже шел в открытом море, и вместо берега на горизонте виднелась только узенькая полоска леса. Зеленые волны с белыми гребешками спешили навстречу пароходу; он легко резал их острым килем и оставлял за кормой длинный след из седой пены.
Володя еще раз мысленно простился с матерью, с Ингой и сошел вниз. В просторной столовой стол был устелен картами. Несколько мужчин из числа членов экспедиции курили, громко разговаривали и, хлебая чай, водили карандашами по карте, от точки к точке. Низенький и приземистый врач каждую минуту тыкал коротким пальцем в карту и простуженным, хриплым голосом спрашивал: