Карафуто
Шрифт:
— Твое здоровье…
— Здоровье? У меня в груди сидит смерть. Я курил опиум, и мне было сладко. Я грезил и забыл обо всем. Я видел отца, и мать, и сестру Сузуки…
В свободное от работы время Володя часами простаивал на носу шхуны, напряженно всматриваясь в горизонт. Но море было чистым — ни дымка, ни парохода, только маячили шхуны рыбаков и иногда проплывала большая лодка, защищенная от солнца рыжими циновками на высоких жердях.
Володя надеялся, что шхуна обязательно встретит советский пароход, и тогда — воля!
Иногда возникал страх, что жандармы не оставили поиски и настанет день,
Часто «Никка-мару» заплывала далеко в открытое море.
Время стояло ясное, погожее, и шхуна возвращалась в бухту с полным трюмом рыбы. На пристани их уже ждали приемщики, громыхали моторы грузовиков, гудели сирены.
…Сутки шхуна стояла в бухте, но матросам и рыбакам отдыха не было. Они ремонтировали снасти, скребли и мыли палубу, трапы, перечищали мотор. В трюм спустили несколько бочек пресной воды и бочонок саке. Утром, перед выходом шхуны в море, работу мотора приходил проверять опытный механик, вызванный капитаном. По всему было видно, что «Нкка-мару» готовится к продолжительному путешествию.
КАТАКУРА
Двое суток «Никка-мару» шла полным ходом, иногда бросая якорь, только чтобы спустить сетку. Но рыба почти не ловилась. Никогда раньше шхуна не отходила так далеко от берега. Целый день она маневрировала в открытом море, не выходя за границы участка, площадью не большее одного ри [11] , а ночью снова пошла вперед.
Поведение шхуны казалось Володе очень подозрительным. Капитан часами простаивал в застекленной рубке с морским биноклем у глаз. Часто он звал к себе Торадзо и долго о чем-то с ним совещался. Капитан был высоким, худым и стройным, он напоминал Володе скорее штабного офицера, чем капитана грязной рыболовецкой шхуны.
11
Ри — японская миля, приблизительно четыре километра.
Утром следующего дня, выйдя на палубу, Володя увидел капитана. Вдали, приблизительно на расстоянии в полтора ри, розовел берег. «Никка-мару» тихо продвигалась вперед, и капитан то и дело щелкал небольшим черным аппаратом, фотографируя берег.
Володя догадался, что аппарат имеет телеобъектив — устройство, позволяющее фотографировать очень удаленные объекты.
Полоса берега с ее многочисленными бухточками и пригорками все четче выступала из тумана, который быстро развеивался. Солнце поднимался выше, берег уже не розовел, а синел, леса придвигались к самому морю, можно было разглядеть на прибрежной полосе домики и большие здания с высокими трубами, из которых валили столбы черного дыма.
Не замечая юноши, капитан продолжал фотографировать. Неожиданно Володя догадался, что перед ним советский берег! А капитан, капитан специально направил сюда шхуну, чтобы заснять берег на пленку. Капитан шхуны — шпион!
Первым порывом Володи было прыгнуть на него и выбить из рук аппарат. Но здесь с самым капитаном произошли разительные перемены. Он стремглав бросился в рубку.
И закричал слова команды. Возле него,
Глянул на горизонт и Володя. Он увидел дымок, который, вероятно, и был причиной тревоги.
«Никка-мару» теперь круто развернулась и ускорила ход. Нет, это не был ход, это был бег, неистовый бег. Володя не мог даже думать о том, что шхуна, обычная рыболовная шхуна, может развивать такую скорость, ее корпус почти весь выскочил из воды, моторы ревели, она ласточкой летела вперед, напряженно вздрагивая, как в трясучке. Седые усы бурунов вдруг выросли по бокам ее носа, и брызги соленой воды дождем падали на палубу.
Володя теперь знал, что это не обычная рыболовная шхуна. Капитан ее, бесспорно, был шпионом, и, кроме того, шхуна, само собой, никогда не отказывалась от возможности при случае зайти в советские территориальные воды.
Володя видел, что дымок на горизонте увеличивался, и в скором времени там можно было разглядеть черную точку. Хоть как быстро ни шла шхуна, но пароход был более быстроходным. И это, вероятно, был советский пограничный корабль!
Юноша задыхался от волнения: освобождение было так близко, так возможно!
Ухватившись за перила, он напряженно следил за точкой на горизонте. Шхуна удирала, но расстояние между нею и пароходом сокращалось. Не прошло и часа, как уже можно было ясно увидеть, что за «Никка-мару» в самом деле гонится пароход. Напрягая зрение, можно было разглядеть его очертания. Володе казалось, что он даже видит на мачте советский флаг.
За стеклом рубки стоял чуть побледневший японский капитан. С притворным спокойствием он вертел в руки портсигар из слоновьей кости, бросая иногда короткие приказы в переговорную трубку.
— Пет! Пет! [12] — услышал Володя и быстро осмотрелся.
Он увидел Катакуру. Мальчуган весь дрожал.
— Катакуро, что с тобой? — с тревогой спросил Володя.
Молодой рыбак глазами показал на далекий пароход.
— Видишь? Торадзо говорит, что это — советский военный моряк. Если нас поймают, мы погибли. Нас засунут в мешки и бросят в море…
Володя не мог сдержать улыбку.
— Какую чушь ты несешь!
— Это говорит Торадзо.
— Не бойся. Таким, как ты, ничего не угрожает. Зато капитану и Торадзо… достанется…
12
Пет — так можно передать звук, который «интернациональным» языком грузчиков и моряков требует немедленного внимания.
Огоньки засветились в круглых зрачках Катакури.
— Капитану?.. Торадзо?..
Теперь улыбнулся Катакура. В его улыбке была и надежда на то, что эти слова сбудутся, но и недоверие.
Вдруг он дернул Володю за рукав. На лице его отразилась тревога.
— Их не поймают! — зашептал он. — Торадзо сказал, что «Никка-мару» еще может убежать в японские воды. Там уже советский военный моряк не достанет.
Володя посмотрел вперед. Вдали чернели японские шхуны и катера. Крабоконсервный плавучий завод выбрасывал из труб густые клубы черного тяжелого дыма.