Карамболь
Шрифт:
Помогая строить дом, говорили, например, сидя на свежезабранном горбылями потолке, что придет, дескать, время и тут, вот на этом простенке, доска будет висеть: так, мол, и так, самолично строил, и чтобы, значит, их потом не забыл… После работы, помнится, вы поддали и сидели в теньке, и Митрофан пел, а вы с дядь Колей слушали. Он пел, что в груди, слышь-ка, пылающий камин, и что судили парня молодого (его), он сам собою был красив (на этом месте дядь Коля подмигнул), но сделал людям много злого… Ух, нормальная! — потирал руки дядь Коля. Потом мечтали: вот построишь дом, уже чуть-чуть осталось, посадишь под окном сирень, заведешь голубей (это обязательно!), вот там надо вырыть пруд, да запустить рыбу, да чтобы утки… дикие серые утки… нет, лебеди, белые лебеди плавали; только представь, здорово как: луна, вечер, костер, на лугу дергач скрипит, камыши шуршат, лилии распускаются, короче, ночи, полные огня, и белый лебедь — пьет прямо из желтого плавающего блина, а где-то протя-ажная песня. Обязательно сделай так. Оставалось кивать: сделаю!.. Будешь сидеть, продолжал Митрофан, водочку попивать или какой-нибудь коктейль (коктейли их слабость: «Северные сияния», «Белые медведи», «Кровавые Мери»),
Когда прошел слух (сказали по телевизору), что в крытой тюрьме «Белый Лебедь» на Северном Урале умер на сорок седьмом году отсидки старейший вор Бриллиант, хранитель воровского общака, и что отпевать его собираются в Москве, на Ваганьковском, Митрофан засобирался в первопрестольную.
«Я с ним три года в одной камере — вот как с тобой… Одно слово — человек!» Уехал не один, взял с собой кобеля своего Туза. То странное было существо. Морда как у летучей мыши, выпирающие лопатки, словно сложенные крылья, а уши как у тушканчика, раструбом, поворачивались на звуки — перископом. Вообще-то дядь Митрошка не очень жаловал всякую ублюдочность, а тут… Может, оттого, что Туз был единственным созданием, кроме, разумеется, родных, кто терпел Митрофана? «Чем больше узнаю людей, — говорил он, — тем больше люблю собак. С Тузом, например, могу общаться до полного обветшания». Но были и у Туза недостатки. Он не держал газов. И притом громко и не к месту. Похоже, у него не все было гладко с пищеварением. «Что ж ты, Туз, такой невоспитанный!» — усовещал, бывало, дядь Митрошка. А то вдруг пес начинал лизать свое «мужское достоинство», особенно при чужих, — его прямо распирало, будто специально. Митрофан тогда махал на него рукой: а-а, дескать, он уже из ума выжил, древний как Вавилон!.. Так вот с этой собакой, взяв на поводок, он и подался в Москву. Уехал — и с концами. Ни слуху, ни, как говорится… По телевизору показывали кортеж из ста семидесяти черных «волг»— ты пытался разглядеть в огромной толпе дядь Митрошку, да только бестолку. Через месяц Туз объявился, весь в репьях и худющий. Повыл неделю у брошенного Митрофаном дома, потом пропал и он. А еще через неделю известие пришло: заберите тело… Вот так-то они и кончили. Поэтому и некому сказать тебе ободряющего слова, и некому поддержать в трудную минуту. А минута как раз наступила…
По радио же новый певец заливается. Песня про гражданскую войну, но опять с блатными интонациями. Что это случилось со всеми нами?.. Спаса-на-Крови со стены я снял, хату запалил да обрез достал… О, как устал ты от всей этой музыки! Что ж мы жить-то не можем по правде, без злобы? Обязательно надо рубаху порвать — или на ближнем, или уж, на худой конец, — на себе. И что такое вся наша жизнь, если не бесконечная цепь злодеяний и преступлений? Ужасный какой-то коктейль — из слез, крови и… дерьма.
Ты начал с нуля, даже, скорее, с минусовой отметки. Когда хочется кого-нибудь осадить, бросаешь: если б ты родился, братец, где родился я, ты бы землю пахал. Или в навозе ковырялся. Однако сам-то ты поднялся. Правдами-неправдами. Но для чего? Ведь все тобой заработанное вместе с тобой и уйдет. Уже, считай, ушло… Детям не останется ни-че-го. Им тоже начинать с нуля, как и тебе, даже еще ниже — потому что выросли без отца, ты их бросил. А теперь ты для них и вовсе — лишь досадная обуза… Тогда для чего вся эта суета, называемая жизнью? Брошенные жены, оставленные дети, бесчисленные любовницы, которые в последнее время заводились уже и вовсе из меркантильных соображений: эта подрамниками обеспечивает, а у той — квартира в Москве. Ведь теперь-то уж точно все прахом пойдет. Кому ты нужен — такой… Так чего ради тянуть?
Ты содрал, все-таки содрал с себя родимую кожу до самой до крови. Встал над самим собой. И отряхнул прах. И научился не жалеть никого и никого не любить. Даже собственных детей. Э-эх! Когда фонарики качаются ночные и черный кот уже выходит из ворот, — поет сосед по палате, тот, которого грохнули по тыкве шкворнем прямо в подъезде возле двери, — я из пивной иду, я никого не жду и никого уж не сумею полюбить… И уже не гложет совесть (почти не гложет), когда младший сынишка тянет свою мать за руку и требует, чтоб она набрала твой номер и выпростала ему из-под шапки ухо, и когда вас соединяют, сын кричит в трубку косноязычно, картавя и шепелявя: «Папа, а почему ты меня не проведываешь? Ты что, меня больше не любишь?..» — а жена на прощанье желает тебе… Или когда приезжает вдруг с бабкой старший сын, почти уже жених, и ты чувствуешь, слышишь от него деревенский запах — дыма и молока, — и видишь, как робок он в твоей убогой квартире, с каким благоговением берет телефон и набирает первый попавшийся номер и поспешно кладет трубку, услышав ответ, и ходит на цыпочках по паркету, как гость, как чужой, — а ведь он твой сын, твой первенец, ты знаешь каждую родинку на его теле с самого рождения. А потом они сидят за столом, твоя мать и твой сын, и едят жареную картошку с капустой и огурцами, ты говоришь, что больше нечем угостить, хоть в столе и стоит бутылка дорогого кагора и всякие кушанья, которые ты приготовил для встречи редкой гостьи, но ты не можешь выставить их на стол, иначе нечем будет встречать ее, и через полчаса уже посматриваешь нетерпеливо на часы: от встречи многое зависит, эта женщина — «спонсор»; и вот внук и бабка собираются, забирают у тебя пустую
Вот так ты поднимался…
Сижу на нарах, как король на именинах, — поет сосед с проломленным черепом, — и пайку черного я жду, когда дадут… — он недавно получил записку: дескать, давай лечись, скоро повторим, повторенье — мать ученья, а пока, мол, лечись…
Ты поднимался долго, медленно и упорно. И наконец поднялся…
А прежде все-таки построил дом, посадил под окнами сирень, и возвел голубятню, и вырыл на лугу, среди дуплистых лозин, озеро, и развел камыши и лилии, и достал через знакомых белого лебедя, и не раз сидел на бережку перед мольбертом, и были ночи, полные огня, — рядом горел костер, в розоватой, с зеленцой, воде отражался малиновый закат, и белый лебедь плавал прямо по выпуклой зеркальной поверхности, и качал желтый блин луны, и щекотал водяную траву, и целовал белую лилию, и пускал рябь, — а ты попивал водочку под ушицу из собственных карасей и поминал своих дядьев, рассказывал сыновьям, какие они были добрые, никогда, например, кроликов сами не резали, все вашему, ребята, деду носили (да, да, дед кого хочешь зарежет!), пописывал этюдик в сиреневых тонах, на котором сами собой вырисовывались уши верного Туза, а за спиной вертелись сыновья, в этот вечер особенно, на редкость послушные, заглядывали через плечо и спрашивали: «А это что? а это зачем?..» И вы, дяди милые, смотрели, наверное, ОТТУДА — и радовались…
А теперь ничего этого нет. И давно. Дом отсудила первая жена, сказав на прощанье пару ласковых — про руки-ноги и забор, — сирень заглушил хмель, голубей пожрали кошки, в яме, где был пруд — мусорка, а лебедя загрызли соседские собаки. Сыновья сторонятся тебя, встретишь на улице — отворачиваются, и тебя к ним уже и не тянет. И ты, честно говоря, об этом уже и не жалеешь — так легче всем. Могилы дядьев заросли сиротской травой, бурьяном и крапивой, а за тот бесхитростный этюд в сиреневых тонах заплатили такой мизер, что и говорить-то стыдно — как за грязную тряпку. Радостно ли вам, дяди милые, смотреть на все на это — ОТТУДА?
За восемь бед — один ответ, в тюрьме есть тоже лазарет, я там валялся, — это уже телевизор гремит из коридора, — врач резал вдоль и поперек, он мне сказал: «Держись, браток», — он мне сказал: «Держись, браток», — и я держался…
Однажды тебе надоело быть на обочине, нищим и жалким. Надоело прогибаться перед сильными и перед самой жизнью. Увы, пейзажи да церковки твои никому, оказалось, не нужны, и доказывать что-либо обратное не стоило труда. Ты зашел в какой-то тупик. И вот как-то во сне явились дядья и сказали: «Что менжуешься, как фрайер-перводельник? Сбацай что-нибудь из „блатной музыки“, и греби бабки хоть лопатой». И проснувшись, ты набросал несколько картин: вот руки, они держат трепетную розу, их обвивает ржавая грубая колючая проволока, а по рукам наколочки, перстеньки все авторитетные, и скомпоновал это с соловушкой в клетке, и назвал: «Сгубили юность и талант»; а вот, пацаны, парусник, с понтом от бури бегущий, а там фрегат с черными парусами и с алыми, и на палубе братва стоит, качаясь, с бутылками и ножами, а рядом реют альбатросы, и названия пошли соответствующие: то — «На судне — бунт», то — «Над нами чайки реют», а то и вовсе — «Ловите ветер!» Были пронзенные финками бутоны роз («А я-то ее, суку, любил!»), были ангелы, сидящие в позе роденовского «Мыслителя», с подрезанными крыльями («Тоска по воле»). Но особенно выделялись критиками (критикессами) серии «женских» портретов: вот волосатая спина и ниже, на мускулистых ягодицах, выразительные глаза с подведенными ресницами и название — «Светка»; а вот испитое лицо плохо выбритого, забитого мужика с гноящимися веками и наколотыми вокруг рта полумесяцами, и подписано: «Вафлёрша Маня»; отдельно отмечался суровый слон с клыками, похожими на кинжалы, который колокольчиком в хоботе отбивал кому-то срок оставшейся жизни
(«Смерть
Лягавым
От
Ножа»), а вот…
На тебя сразу же началась мода. Твои картины стали покупать. Их хватали. Как колбасу. Покупали в основном ребята в шикарных, но угловато сидящих костюмах и с синими от наколок пальцами. Наперебой хвалили. И хвалили, как ни странно, в основном рафинированные литературные дамы; на страницах толстых и тонких журналов глубокомысленно рассуждали они в заумных своих рецензиях, что наконец-то, дескать, в нашей живописи появился мужской элемент, мужское видение мира. Тебя рвали на части. Акселератки писали двусмысленные письма, всякая урла признавалась в любви и справлялась, где, по какой статье сидел, и по какой канал масти. Это была слава. Ты всем вдруг стал нужен. И ты поверил, что дождался звездного часа. Как мало, оказывается, для этого надо. И до чего все просто. Захлебываясь, рассказывал:
— Приезжаю. Два десятка нищих художников с церковками. И я среди них — самый-самый…
Или:
— Пока они там тусовались: «Россия! Русь! Душа!» — я три фрегата толкнул — да за зелененькие.
Слова «Париж», «Лондон», «Амстердам» стали все чаще и чаще появляться на твоих устах. Ты понимал, что нельзя говорить то, что говорил иногда, но говорить такое бывало сладко:
— Приехали двенадцать то-олстых членов всяких худсоветов; пока они там базарили насчет сверхзадачи да экспозиции, народ вокруг моего «Опущенного» дорогу в ковре выбил.