Карамель
Шрифт:
— Теперь я замешана во всех этих делах, так что выпусти новый закон. Вы нуждаетесь в людях из Острога.
— Ты не знаешь, о чем ты говоришь, Карамель! То, что ты предлагаешь, тебя спасти не может.
Мне больно слышать это, больно слышать отказ и не слышать аргументы, больно слышать то, как он юлит и извивается, больно от того, что он не желает мне помочь, посему решаю слукавить.
— Да, знаешь, ты прав! — громко роняю я. — Меня это не спасет, ведь для всех я уже мертва. А для тебя? Тоже похоронил меня, несмотря на то, что я стою перед тобой? Во мне умер тот
— Тебе угрожают? — В отце борются две стороны: одна хочет помочь мне и предать весь Новый Мир, другая требует отказа и повиновения правилам. — Скажи мне, скажи! Кто эти люди? Мы найдем их и представим тебя жертвой. Пусть и получится антиреклама, зато какая! Тебя возьмут в новости, будут звать на интервью, все наладится…
Опять он пытается выискать выгоду, опять он пытается играть по правилам Нового Мира, но сам Новый Мир каждодневно и ежесекундно переписывает эти правила вновь и вновь — попробуй-ка уследить!
— Пожалуйста, папа… — Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы — хочу скинуть их прочь.
Мне трудно просить его, учитывая то, что долгие года я ничего не просила, только требовала какие-то вещи или карты для самостоятельных покупок. А это была просьба — первая просьба от дочери. И он пытается помочь мне, помочь изо всех сил, но также он пытается спасти себя, мать, Золото, дядю… всех, кто знаком со мной.
— Мне просто нужен этот закон. Позволь людям из Острога вдохнуть воздух с поверхности, и тогда оживу я.
— Красиво говоришь, Кара, — режет привычным тоном голос матери; дверь открывается и появляется самка богомола.
Она ничуть не удивлена тем, что видит меня перед собой; наши взгляды сталкиваются, похоже, как и мысли.
— Ты же Голдман. Ты не так проста, чтобы взять и подохнуть где-нибудь в Южном районе, — протягивает она. — А где наша служанка, почему она не встретила нас?
— Я отпустила Миринду, — честно отвечаю я.
— Она может рассказать о тебе, — моментально вступает отец. — Мы еще не сделали тебе алиби, как ты можешь отпускать свидетелей?
— Какого черта ты увольняешь тех, кого наняли мы? — хмыкает мать.
Кто о чем — опять.
— Не расскажет, — перебиваю их. — Я дала ей немного денег и возможность уйти, а, значит, свободу. Этого больше, чем предостаточно. Она заслужила.
— Говоришь как какая-то девчонка из Острога, — нервно говорит мать.
— Вы нанимали Миринду для меня, но больше я не нуждаюсь в ее услугах.
Мать равняется с отцом — они стоят плечом к плечу.
Понимаю, что больше меня ничего не держит и решаю уйти. Медленно огибаю их, открываю дверь и оборачиваюсь. Они не смотрят на меня, пялятся куда-то в окно. Два тонких кукольных силуэта заставляют все внутри меня перевернуться — марионетки. Им не велели смотреть в мою сторону, их не дернули за ниточки, дабы повернуть на меня.
— Ты знаешь, пап… — шепчу я и добавляю громко: — Я люблю вас, родители.
Сдерживаю слезы и ухожу — покидаю дом семьи Голдман.
Серафим куролесит
— Ты попрощалась с семьей? — спрашивает мой друг.
— Можем отправляться в «Ранид», — отвечаю я. — Они меня поняли и простили.
— Ты первая из команды, кто справился с работой.
Оставляем машину на Золотом Кольце в том же месте, где и нашли ее, спешим к лестнице, чтобы скрыться от людей — они снуют как муравьи на брошенный кубик сахара, торопятся, сами не понимая куда, и даже не подозревают о солнце, которое скрыто за многочисленными домами, уходящие выше облаков.
И вдруг я замечаю в толпе знакомый силуэт: кремовую рубашку с золотыми пуговицами, которые отливают от блестящих витрин всеми неоновыми цветами рекламных вывесок; гладко-уложенные на бок черные волосы. Рядом с юношей — никого.
Он идет по краю и смотрит вниз — не смущается этого, не обращает внимания на чужие взгляды. «Люди Нового Мира не смотрят под ноги. Смотреть вниз — не уважать себя. Острог — уродство». А что там увидел..?
— Ромео!!! — выкрикиваю я, на что Серафим хватает меня за руку и отталкивает к отделу.
— Срехнулась? — кидает он и тащит за собой следом, крепко сжав мощной рукой хрупкое запястье.
Сначала, сама не понимая почему, я вырываюсь. Вырываюсь и пытаюсь вновь увидеть Ромео. Отталкиваю Серафима, бегу — он хватает меня и тянет за собой, волочет, но я пинаюсь.
— Ромео! — разрезает топот людских голос мой голос.
Серафим хватает меня за горло одной рукой, другую прижимает ко рту. Я прикусываю его за пальцы, и слышу ругань — он сдавливает мою шею, я дергаюсь еще раз. Дыхание резко сковывает, и ко мне возвращаются чувства — не понимаю своей дикой вольности.
Ромео поднимает голову, выискивает глазами того, кто его звал — возможно, он узнает мой голос. Опять глядит вниз — растерянно; в Острог, после чего зажмуривается, останавливается и расправляет руки словно птица. Дыхание мое перехватывает вновь — теперь по иным причинам. Я порываюсь к Ромео, вижу, как его закрывает проходящая мимо компания — он теряется в толпе, и более я не могу разглядеть его.
— Срехнулась? — повторяет Серафим, на которого я оборачиваюсь через несколько секунд.
— Давай уйдем, — резко прошу я и обгоняю его — стремлюсь покинуть место погибели нашей пары с Ромео.
Мы возвращаемся к лестнице, я стараюсь не оглядываться назад, не смотреть по сторонам, мысленно повторяю самой себе: «Иди вперед, просто иди вперед, иначе ты сделаешь ему больно. Иди вперед!»
Пытаться здраво рассуждать уже бессмысленно — почему я окрикнула его? какие цели я тем преследовала? почему не удержала свои вольные чувства внутри?