Карантин
Шрифт:
Но на следующий день Люда бойкот прервала. Потому что случилось такое, что про любые обиды забудешь.
Не дозвонившись мужу по сотовому телефону (Егор был в цехе, где из-за грохота станков звонка не слышно), Люда ничего лучше не придумала, как позвонить к себе в отдел кадров.
– Девочки! – попросила она. – Найдите Егора, хоть из-под земли.
Он мчался по коридору заводоуправления и проклинал себя. Умер пацан, умер несчастный, лапки кверху. Какого лешего вчера заартачился? Не отдал малыша в больницу, там
Вместо «да?», «алло!» или «слушаю?» Егор шумно не то выдохнул, не то простонал в микрофон:
– А-а-э-э?
– Егор, ты?
– Ды-а…
– Егор, у меня молоко пришло!
– Какое молоко? Куда пришло?
– Женское, в грудь.
– Тебе в грудь молоко? – растерянно переспросил Егор.
– Да, ты представляешь?! У меня еще вчера так все налилось, окаменело, а сегодня закапало. Конечно, пока мало, ребенка накормить не хватит. Егор, теперь ты веришь, что младенца нам Бог послал?
Егор не отвечал, у него язык отнялся. А Люда быстро говорила:
– Телефон Веры Петровны нашла, это педиатр, которая Димку и Аню лечила. Она уже старенькая, а дочь ее, Веры Павловны, тоже детский врач, но в другом районе работает. Симпатичная, не то что мымра, которая к нам приходила. Светлана Владимировна пришла, осмотрела и малыша, и меня.
– Кто это Светлана Владимировна? – Егор не поспевал за торопливой речью жены.
– Дочь Веры Павловны, я же тебе говорю! Хороший педиатр.
– Люд, не может быть у тебя молока, по науке и вообще. Ты говорила – климакс. Вдруг это болезнь какая?
– Не болезнь, а описанный феномен.
– Чего?
– Светлана Владимировна сказала: феномен, но описанный наукой. В Латинской Америке у одной бабушки, когда ее дочь, в смысле мать ребенка, погибла, от переживаний стресса молоко пришло, и бабушка выкормила внука. У меня тоже знаешь, какие переживания!
Егор про кормящую бабушку из сумбурного объяснения Люды мало что понял.
– Я и сама подозревала, – продолжала Люда выдавать поразительную информацию, – а Светлана Владимировна подтвердила. Егор, ребенок не русский.
– А чей? – глупо спросил Егор.
– Восточный. Таджикский или узбекский. Но мне без разницы, хоть негр. Куколка, маленький, золотко, просыпается. Газики отходят. Слышишь, пукает?
– Люда, это черт знает что!
– Да, Егор. Я почему звоню-то. Репортеры атакуют. И по телефону, и в дверь звонят. Егор, мне страшно! Чего им всем надо? В окно видела: дворничиха перед камерой выступает. Егор, что она наговорила? Егор, отпросись, возьми отпуск за свой счет, лети домой, спасай нас!
Егор положил трубку и огляделся. Заинтригованные Людмилины товарки стояли полукругом, ждали пояснений. У Егора затренькал сотовый телефон в кармане.
Это был сын, с радостным известием: дали недельный отпуск, сейчас он в Москве у сестры, домой заглянет на пару дней.
– Димка! – взмолился Егор. – Лети сюда немедленно! У нас тут… чисто Латинская Америка. Я на помойке нашел не то таджика, не то киргиза. Маленького, но живого.
– Папа, я ничего не понимаю! Анька трубку рвет.
– Папочка, здравствуй! Что у вас случилось? Ты только спокойно говори, по порядку.
– Значит так, – Егор постарался успокоиться, – сначала мы с матерью пиво пили, в воскресенье… или в субботу? Все перепуталось. Потом я мусор пошел выносить, чтоб рыбой тухлой не завонял, так как мы креветки ели. А в ящике что-то шевелится…
С Димкой он говорил путано, а дочери рассказывал подробно, с излишними деталями, к удовольствию жадно слушающей публики. Егор не знал, как дети отнесутся к подкидышу. Кого поддержат – его или мать. С одной стороны, хотел, чтобы стали на его позицию. С другой стороны, что это за дети, которые на чувства матери плевали? И впервые в жизни Егор хотел помощи от детей как от взрослых. Лопнул его авторитаризм, который диктовал, что отцовское слово – последнее, что Димка и Аня были, есть и будут мелкотой, которая должна беспрекословно слушаться главу семьи.
– Обалдеть, – сказала Аня, услышав про молоко из маминых грудей. – Улет! – воскликнула, когда отец живописал атаки журналистов.
– Дети, – Егору не удалось из голоса просительные нотки убрать, – вы бы приехали, а?
И замер тревожно, потому что Анюта молчала несколько секунд. И вздохнул облегченно, когда дочь сказала:
– Два часа до поезда, успеем. Ждите нас утром.
Егор отключил телефон и сказал женщинам, которые получили ответы на все интересующие их вопросы:
– Вот так-то. Между нами, девочками.
Сомнения: оставлять ребенка или отдать государству – отпали, когда Егор пришел домой. Люда кормила ребенка грудью. Подняла голову, посмотрела на мужа. У него сжалось сердце. Двадцать лет не видел такого выражения на лице Люды. И счастье безмерное, и тревога, и блаженство, и страх, и еще много других, радостных и волнительных чувств, которым трудно найти определение. А на картинах, где изображают кормящих матерей, – все враки. Там женщины мраморно спокойные, как примороженные.
– Ишь, присосался, – хрипло сказал Егор.
Он имел в виду не только жадные движения губами ребенка, но и то, что малец крепко присосался к их жизни. Не оторвешь теперь. Да и пусть.
Утром первой влетела в квартиру Анюта:
– Где мой братик?
У Люды свалился камень с души, она боялась, что родные дети заревнуют, потребуют избавиться от подкидыша. Но Аня с Димкой проявили редкое единодушие, одобрив желание родителей усыновить ребенка. Люда и Егор, гордые тем, что воспитали детей добрых и чадолюбивых, не подозревали, что не последнюю роль сыграла политически корыстная мысль детей: мама с папой теперь полностью замкнутся на маленьком, у них не останется сил и времени вмешиваться, контролировать жизнь взрослых детей.