Каратель
Шрифт:
Ее тиски вернулись и на этот раз стиснули меня иначе, но я был готов к тому, что ее хватка изменится. Я знал, как она изменится… Диана почти угадала.
Я вывернулся из ледяных тисков и вжал курок.
Получи, сука!
Я увидел, как вздрогнул силуэт, отшатнувшись к перилам, переваливаясь через них, за них… если что-то и было дальше, это было уже неважно. Ничто на всем свете было больше не важно.
Боль в руке ослепила меня.
Это были уже не иглы, это были бритвенные лезвия, копошившиеся в руке, решившие устроить себе гнездо в
Кажется, я кричал.
Я хотел, чтобы оно пропало все, что угодно, отдам, лишь бы оно пропало! Что угодно сделаю, чтобы это исчезло! О, если бы кто-то, милостивый палач, рубанул по руке, отрезал ее, оторвал от меня прочь – до самого плеча, вместе с этими жалящими лезвиями! А лучше с плечом, вместе с ключицей, вместе с ребрами… Все махом… Я бы отдал и вторую руку, только бы это кончилось…
Не знаю, сколько это длилось.
Когда в голове освободилось место для чего-то кроме боли, я стоял, привалившись плечом к стене, прямо передо мной – ступени крыльца. Иглы рвали руку изнутри – было совершенно невозможно поверить, что вот эта целая на вид рука в невредимом рукаве плаща содержит в себе это!
Но теперь я мог различить что-то и кроме игл. Пистолета в руке не было.
Не было и силуэта на крыльце. Куда она делась, сука?
Упав на колени, я шарил по земле руками – рукой! – левой рукой, правой я не шевельнул бы сейчас ни за что, ни за что!
Где-то – за крыльцом? – шуршало, скрипела кожаная одежка.
Стон – не мой, чужой стон.
Шаги…
Все-таки поднялась, сука? Не насмерть?
Ну же! Где ты, Курносый?!
Подвывая и кусая губы, чтобы не выть в голос, я шарил по серым, шершавым плиткам, ребристым от канавок для стока воды. А в правой руке все танцевали, не думая униматься, миллионы игл.
Вот он, свернутый кусочек зеркала, светящийся в темноте.
Стиснув рукоять, я поднялся на ноги, уже развернувшись к крыльцу.
Быстрее!
Левая нога как чужая. Ковыляя, я обогнул крыльцо – что-то шуршало позади, ломало кусты… Там уже было пусто. Лишь темный след, будто отпечаток мокрого касания на серых плитках.
Это у стены. А слева – ряд кустов, облетевших, но даже одними прутьями плотных. Аккуратно подрезанные сверху. Не кусты, а стена. Двухметровая стена. А вот и поломанные ветви, затягивающийся пролом…
Далеко за кустами мелькнул черный плащ, я перебросил револьвер в правую руку – и взвыл от нового приступа боли, чуть не выронил револьвер. Первое же прикосновение к металлу затанцевало укусами по коже – и глубже, глубже, глубже, раскатываясь по кисти, по руке, занозясь в костях, высвобождая там новый рой игл…
Я заставил себя стиснуть рукоять. Поднял револьвер.
Боль пульсировала в руке. Усиливалась с каждым ударом пульса. Взрывалась при одной лишь попытке напрячь кисть. Больно, очень больно.
Я должен.
Но иглы пронзали руку от одного только
Я перебросил пистолет в левую руку.
За проломом в кустах уже никого не было.
Я нырнул в продавленные ветви, продрался на ту сторону.
Дорожка из таких же серых плиток. За ней опять кусты, но теперь не сплошной стеной, а разбитые дорожками на квадраты, провалы, выступы… Лабиринт.
Но я видел, куда она побежала. И даже если бы не видел, мог бы догадаться… Эта тварь бежала. Она бежала от меня!
Стиснув револьвер в левой руке, я побежал за ней – попытался бежать. Левая нога едва двигалась.
Но и ей, суке, досталось… На сереющих плитах дорожки черные пятнышки. Одинаковые, небольшие, равномерно через полшага. Разбившиеся капли. Нить, которая приведет меня к ней. И ее черные стежки шли все чаще. Кровь шла сильнее? Или эта сука бежала все медленнее?..
Слева и справа, за краями этого парка-лабиринта, чернели черепичные крыши корпусов. Сука упрямо бежала в глубину парка. В глубину пансионата. В лес. Там нет дорожек из серых чистых плит. Там моя путеводная нить оборвется.
Я старался бежать быстрее, но у меня едва получалось переставлять левую ногу.
Я уже видел конец лабиринта, когда наконец-то почувствовал ее. Холодный ветер скользнул сквозь меня, ушел дальше – и вернулся. На этот раз чтобы заняться всерьез.
Я обогнул выступ живой изгороди и увидел ее.
Дальше были только газоны, эта неестественно ровная мурава, а между газонами смутно-оранжевые дорожки, но теперь не лабиринт, все в строгом порядке. В центре был маленький плац, и она была уже там, у флагштока, а вон уже и опушка, и первые стволы сосен…
Она бежала ссутулившись, схватившись рукой за левое плечо. Ее вторая рука висела плетью, рукав отяжелел и лип к руке. И сгорбилась еще сильнее, будто почувствовав мой взгляд.
А ее ледяные щупальца ворочались в моей голове, отыскивая, к чему бы присосаться, на чем затянуться кольцами, намертво – чтобы рвануть меня, разорвать на части…
Я вывернулся, но она навалилась снова.
Налетала раз за разом, словно порывы ледяного ветра. И каждый раз – иначе. Пробуя со всех сторон. Перебирая все составляющие моего оборонительного букета ощущений, отыскивая слабину…
Только я был готов. Диана показала мне все эти варианты наскоков, и именно в этой манере. Почти так же, как сейчас она сама делала это…
Я отбивал ее касания и ковылял вслед за ней. Я нагонял ее. Шагов двадцать пять до нее… Ближе, ближе! Мне нужно еще чуть-чуть ближе, чтобы наверняка.
Я шагал за ней, бросая левую ногу вперед, как непослушный протез. А она семенила прочь от меня. Уже на краю плаца, но я быстрее. Я быстрее! Прямо к ней. Наискосок через газон, по дорожке, под каблуками скрипела кирпичная крошка. Словно эхо, долетал хруст ее шагов. Шагов двадцать пять до нее… Двадцать…