Каратель
Шрифт:
На меня неслись еще тела, один совсем близко, но я не мог отвести глаз от Виктора.
Неужели…
Сверкнуло огнем дуло автомата, и кто-то в глубине меня был почти рад этому, что сейчас все это кончится…
Может быть, так и надо, может быть, так правильно… Именно так…
Конечно же он прав, прав, прав…
Но – грохот выстрела, с запозданием к толчку сердца. Пуля уже должна была долететь до меня, а я все не чувствовал ее удара. Не слышал даже, чтобы она просвистела мимо, но я видел глаза Виктора и гримасу раздражения, оттого что промазал.
Снова выстрел –
Сколько у него в магазине оставалось? Пять? Десять? Я вспомнил – полный. Он же его менял. Тридцать… У меня в барабане два. И мальчишка, несущийся на меня. Совсем близко. Повернуть руку, потянуть крючок – и он споткнулся и пропал, остались лишь глаза Виктора, уставившиеся на меня, ловящие на мушку… Гримаса раздражения на его лице, но он не стрелял. И вдруг – с мгновенным облегчением, жутко стыдным облегчением – я понял, что он целится не в меня, а куда-то правее… Целился.
Теперь тот, в кого он стрелял, кто бы это ни был, стал слишком близко, и Виктор не стреляет, боится попасть в меня…
На меня налетел мальчишка, я успел лишь дернуть рукой в его сторону и нажать курок, и пуля разбила его голову. Мертвое, но горячее от крови тело влетело в меня, сбив с ног.
Я оказался на земле, на боку, глядя назад, – и теперь я увидел.
От леса неслась собака. Черная сука, тощая и слабая. С каждым прыжком дергались и раскачивались разбухшие соски на пузе… Слабая – может быть. Но ее пасть никуда не делась. Морду свело от ярости, обнажив клыки…
Я перекатился на живот, поднялся на колени. В барабане оставался один патрон, и я ждал до последнего. Глядел на нее, пока она не подскочила совсем близко. Распрямилась в последнем прыжке… Я выстрелил, а в следующий миг по руке скользнула шерсть, обжигающе горячая кровь, и в меня влетело ее тело, швырнув обратно на землю.
Что-то лежало на мне, прямо на лице, и горячее и густое заливало лицо и глаза, прямо над ухом тяжело сопело и пузырилось… Я спихнул это и поднялся, правой рукой уже шаря в кармане. Трое мальчишек уже близко.
В кармане было пусто.
Но руки жили своей собственной жизнью. Курносый перепорхнул в правую руку – мгновенный всплеск уколов под кожей, но левая уже вытащила из другого кармана, битком набитого гроздьями патронов, пару свежих «снежинок», тяжелых от патронов, и пистолет уже опять в левой руке, а в правой – две железные грозди, жалящие руку, но не так сильно, как Курносый…
«Снежинку» в барабан. Рукоятка стала липкой от собачьей крови, под кровью обжигала титановая рамка, револьвер раскалился от выстрелов. Но это неважно, сейчас неважно, уже неважно…
Поднять ствол повыше, ловя цель… Руки больше не дрожали.
Они бежали, я стрелял.
В барабане оставался еще один патрон, когда я понял, что целей больше нет.
– …Хватит! Хватит! – кричал Виктор.
Я давно слышал его крик, но только сейчас слова пробились в сознание.
Они
В ушах звенело от грохота выстрелов, их как ватой набило, и… и ни ветерка в висках.
Я обернулся.
Сначала показалось, что там никого нет. Потом я заметил его – рыжий был еще здесь, он полз ко мне, то приподнимаясь, почти вставая на четвереньки, то снова падая, но упрямо тащился ко мне… На лице уже не ярость, а какое-то тупое упорство.
Горбоносого и чертовой суки не было.
Ногу отпустило. Руки, державшие меня капканом, разжались и соскользнули еще во время бойни. Она забыла про этого мальчишку. Забыла и про того рыжего, что еще по инерции полз ко мне, как не сразу замирает выключенный мотор, а еще крутится, все медленнее и медленнее…
Он почти дополз. И остаток сил превратил в рывок, бросился на меня, попытался вцепиться зубами мне в лодыжку, но я без труда уклонился. Отпихнул его ногой в сторону, но он уже не двигался. Затих. На сухой траве за ним, на земле, черная полоса. До того места, где он стоял, защищая чертову суку.
Сама она и второй мальчишка исчезли. Словно и не было. Даже их спин за стволами не видно.
А за полосой леса, ручьем и подъемом на косогор дорога, и по ней совсем недалеко до шоссе, ведущего от города к трассе, там будут машины даже сейчас… Совсем близко к шоссе – да еще, как назло, моя машина! Стоит прямо над обрывом! Виктор заставил меня отогнать ее туда – мало ли как придется отходить…
Она ранена, но этой суке достаточно добраться до шоссе. Там ей ничего не стоит тормознуть любую машину. Захочет водитель, не захочет – неважно. Все равно остановится и будет бегать кругами, помогая ей сесть, рвать зубами обертки бинтов из аптечки, а потом помчится, выжимая из машины столько, сколько нужно будет ей. Максимум, который она сочтет безопасным, покопавшись в голове водителя, узнав, насколько он опытен, насколько надежен он сам и его машина…
Я замер. Вот оно. Покопавшись в голове водителя.
Она же всегда приезжала сюда на машине… Входила через ворота, как почетная гостья. Едва ли ее интересовало то, что за пансионатом… Чтобы узнать, как лучше выбраться отсюда, она будет копаться в голове мальчишки. И он честно поведет ее по пути, который считает лучшим, – потому что он с друзьями всегда ходил так.
Я бросился в лес, забирая вправо. Где-то там стволы сосен должны оборваться и словно из-под земли выглянут верхушки орешника – из провала к ручью…
– Нет! – крикнул Виктор. – Нет! Не туда!
Но я не остановился. Хромая на левую ногу, я бежал по мягкому ковру хвои между стволами, дальше.
Напрямик к ручью.
– Влево!
Вот именно. Она пошла влево.
Мальчишка поведет ее к дороге так, как он всегда ходил: сначала влево вдоль ручья, до упавшего бревна, чтобы можно было перебраться на ту сторону, а потом обратно вдоль ручья вправо, до удобной тропинки по косогору. Делая крюк. Это…
Земля под ногами скосилась, и я слетел-скатился по крутому обрыву, успев только закрыть лицо рукой. Влетел в кусты и, не останавливаясь, вломился в них, рвался дальше.