Кардинал Ришелье
Шрифт:
Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в принципе был за королеву-мать: она представлялась ему женщиной взрослой и правила страной в любом случае лучше, чем это делал бы Людовик XIII. С другой стороны, с возрастом (а ей в 1616 году было уже 42 года) она становилась все более капризной и вздорной. Он находился рядом с ее троном и оказывал ей всевозможные знаки уважения, а она часто интересовалась его мнением, и молодому министру это не могло не нравиться.
Что же касается Людовика XIII, то наш герой прекрасно видел личные недостатки этого честолюбивого юноши, не имевшего, к сожалению, ни одной из блистательных черт своего отца.
Конечно же, нельзя сказать, чтобы Людовик вообще не имел никаких
Прусский историк Фридрих Ансильон оставил нам великолепное описание тогдашнего состояния дел в королевстве. По его словам, «смерть Генриха IV погрузила в печаль всю Францию, кроме двора. Народ страшился возвращения анархии; вельможи ожидали ее, в надежде видеть возобновление интриг, коварства и партий». И анархия вернулась, ибо пришедшая к власти Мария Медичи строила свое правление на невежестве и слабости юного Людовика XIII.
«Вместо того чтобы занимать его полезными предметами, она оставляла его в детстве и забавляла самыми мелочными удовольствиями. С посредственным умом она соединяла беспокойный характер, заставлявший ее приниматься за такие дела, которые она была не в состоянии привести в исполнение. Она хотела управлять другими, а между тем сама имела нужду в руководителях. Неукротимая, пылкая, она не умела пользоваться орудиями хитрости и ласки. Робкая и нерешительная, она не умела также употреблять сильных мер там, где не могла получить чего-нибудь хитростью. Чрезмерная в привязанности и ненависти, друг легковерный, враг неумолимый, она внушала слишком много бесстрастия своим любимцам и слишком много страха и недоверчивости тем, которые подвергались ее немилости».
По сути, Мария Медичи окружила себя людьми недостойными, и первыми среди них были Кончино Кончини и его супруга. При этом Кончини, быстро дошедший до высочайшей степени власти, оскорблял своим возвышением самолюбие французов. Однако он был лучше Леоноры Галигаи, ибо нередко отвергал ее честолюбивые замыслы, но она подчинила его своей воле и сделала из него орудие своих страстей.
«Высокомерная, мстительная, пронырливая, эта женщина, посевая раздор между королем и королевой, причиняла много огорчений Генриху IV и после его смерти была источником бедствий для Франции. Превосходя своего супруга умом и дарованиями, она даже отличалась каким-то мужеством, и как все могла сделать, то и дерзость ее равнялась ее власти».
Французские вельможи не могли равнодушно смотреть на этих чужеземцев и в итоге взялись за оружие, чтобы принудить королеву-мать избрать более адекватных министров. Как уже говорилось, принц де Конде, желавший сам управлять государством, стал главой недовольных, но Мария Медичи нейтрализовала его.
Совершеннолетие Людовика XIII не произвело никакого изменения в существовавшем порядке вещей: он так и остался под опекой матери, а правительство ничего не сделало для блага королевства.
По мнению Фридриха Ансильона, именно Кончино Кончини приказал схватить принца де Конде и «имел дерзость отдалить прежних министров», тем самым
Отношения с Кончино Кончини
Дю Плесси, избегавший открытых нападок
на Кончини, тем не менее <…> находил
смены его настроения утомительными.
В подобной обстановке Арман-Жан дю Плесси-Ришелье совершенно сознательно искал общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, уже так помогшего ему, а тот убедил его пока не отказываться от Люсонского прихода, несмотря на назначение министром.
Обидчивый и высокомерный Кончино Кончини, именовавшийся теперь маршалом д’Анкром, не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении Марии Медичи. Это и понятно, ведь его интересы заключались совсем в другом: они лежали главным образом в области денег и внешних проявлений власти, а не в области практического управления огромной страной, а посему большую часть первой половины 1617 года он провел вдали от Парижа – в Нормандии.
Конечно же, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье избегал открытых нападок на Кончино Кончини. Более того, он всячески демонстрировал ему свою преданность, что видно из их корреспонденции. Например, он писал новоявленному маршалу:
«Поверьте, монсеньор, что я всегда буду помнить о своем долге перед вами. Каковы бы ни были обстоятельства моей жизни, я не забуду об услугах, оказанных мне вами и мадам маршальшей».
С другой стороны, «Мемуары» кардинала де Ришелье свидетельствуют о том, что он уже тогда находил постоянные смены настроений избалованного итальянца весьма утомительными. Вот его слова:
«Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду. <…> В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей; попытается располагать, как своим, не только сердцем, но и честью подчиненного».
Со своей стороны, маршал д’Анкр, опасаясь возрастающего влияния епископа Люсонского, не упускал случая нашептать королеве-матери очередной «компромат» на него. А заодно и на Клода Барбена. В итоге эти двое отправились к Марии Медичи и объявили ей о своем желании уйти в отставку. Но королева-мать в ответ выказала вполне искреннее удивление и спросила, что конкретно их не устраивает. Барбен ответил ей, что они оба вызывают явное недовольство Кончино Кончини и его супруги Леоноры Галигаи. Королева успокоила их:
– Я удовлетворена вашей службой, а это – главное.
В «Мемуарах» кардинала де Ришелье читаем:
«Это не помешало ему (Кончино Кончини. – Авт.) и дальше строить нам козни, придумывая для королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы – я и Барбен – предаем ее, хотим отравить. Вся эта черная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Кана – в Париж и обратно. <…>
Тем не менее, на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня».