Каролинец
Шрифт:
— Я был уверен, что на тебя можно положиться, — с улыбкой сказал Гарри.
— Думая меня схватить, они сами не ведали, чей гнев на себя навлекают.
Часы в ореховом футляре пробили шесть. Мистер Лэтимер вскочил на ноги.
— Я должен идти. Шесть — это назначенный час. Я ненадолго — оставайся на ужин. Выкури пока трубочку.
Он уже приблизился к дверям, когда Том его окликнул.
— Берегись, Гарри. Не выходи без оружия. Голову даю на отсечение — после всего, что случилось, они начнут за тобой следить. Ты стал опасным человеком.
Глава VIII.
Дом Генри Лоренса стоял всего в нескольких шагах от дома Лэтимера. В нем и собрался чрезвычайный следственный комитет, чтобы выслушать доклад, обещанный Лэтимером.
Не тратя времени попусту, они тут же приступили к делу. Лэтимер ясно и лаконично изложил то, что разведал утром у губернатора. Склонный к драматическим эффектам, он оставил наиболее сенсационное известие под конец и начал рассказ с сообщения о связи, поддерживаемой лордом Уильямом с сельскими тори. И сразу прозвучала первая нота назревающих разногласий.
— У меня сложилось впечатление, джентльмены, — сказал Лэтимер, заканчивая первую часть своего повествования, — что лорд Уильям относится к нам непредвзято…
Его бесцеремонно перебил старший Ратледж. Обращаясь к Лоренсу, председательствующему на заседании, он сказал своим обычным, лишенным выражения голосом:
— Я полагаю, это не имеет отношения к нашей проблеме. Личные впечатления мистера Лэтимера не могут служить для нас доказательствами.
Так говорил адвокат, но те, кто адвокатами не являлись, немедленно возмутились.
— Придержите свой язык, Джон Ратледж, — выпалил Гедсден, — то, что думаете вы о том, что думает Лэтимер, — тем более не доказательство.
Над Ратледжем посмеялись, что, впрочем, никак на нем внешне не отразилось. Когда смех прекратился, полковник Лоренс — во время войны против индейцев чероки он служил заместителем командира в полку Миддлтона — выразил мнение, что мистер Лэтимер может продолжить.
— Если бы в мою задачу входило представить вам подробный отчет обо всех словах, произнесенных лордом Уильямом и мною, то для возражения мистера Ратледжа имелись бы некоторые основания. Но поскольку я целиком полагаюсь на свою память, оно бессмысленно.
— Бессмысленно, — эхом отозвался Ратледж. И хотя он постарался произнести это нейтральным тоном, в нем все-таки слышалась издевка.
— Бессмысленно — потому что впечатления в данном случае не менее надежны, чем память, а может статься, и надежнее.
Переждав, пока смолкнет гул одобрения, Лэтимер продолжал. Его речь сводилась к уверению, что лорд Уильям — недаром он связал себя с колонией родственными узами — искренне желает пойти на мировую и будет всерьез этому способствовать. Одновременно он ведет не менее серьезные приготовления и на случай нежелательного развития событий, дабы не оказаться захваченным врасплох.
— Что ни говори, — снова вставил замечание Ратледж, — а факт остается фактом: он поддерживает активную связь со сторонниками короля на периферии и приказывает им вооружаться. Лорд Уильям, похоже, пытается сидеть между двух стульев.
Полковник Лоренс поднялся и начал миролюбиво, как бы рассуждая вслух:
— А
Как легко было предвидеть, прозвучал безапелляционный задиристый ответ Гедсдена:
— То, что необходимо для самого существования колонии, должно быть сделано! В этом случае последствия не имеют значения.
Драйтон разразился афоризмом:
— Худшее из действий — бездействие из боязни худшего.
— Может быть, вы и правы, — печально согласился Лоренс. — Будущее покажет. Мы же имеем дело с настоящим.
Добродушный мистер Пинкни постучал карандашом по столу.
— Мы отклоняемся, господа. Когда мы представим Провинциальному конгрессу результаты расследования мистера Лэтимера, перед ним встанет единственный вопрос. Мы еще не дослушали сообщение мистера Лэтимера о том, что требует более срочного решения — об утечке информации. — И он кивнул Лэтимеру.
— Здесь мне исключительно повезло. — Лэтимер рассказал им о списке, показанном губернатором. — Список составлен почерком, который оказался мне знаком. Почерком Габриэля Фезерстона.
Это заявление вызвало в каждом из них бурю чувств. Однако не все спешили проявлять свое негодование. Фезерстон знал подходы к людями и где лестью, а где другими способами снискал благосклонность некоторых лидеров Колониальной партии. Несколько раз ему оказывали покровительство Ратледж и полковник Лоренс, поэтому оба они хотели повременить с выводами и сначала подробно расспросить обвинителя, однако их опередил Гедсден.
— Это требует от нас действий, — вскричал он, рывком поднявшись с места, едва Лэтимер закончил. — Тотчас же арестовать предателя! Чтобы другим было неповадно!
— На каком основании, сэр? — спросил полковник Лоренс.
Этот человек умеренных взглядов давно был на ножах с непреклонным Гедсденом. Его вопрос взбесил республиканца.
— О Господи, основания! Вам мало оснований?
— Да, конечно, для нас предостаточно. Но я имею в виду обвинение, которое ему предъявят при аресте. Какое преступление он совершил? Я негодую не меньше, чем мистер Гедсден, но мы должны соблюдать букву закона.
— К дьяволу закон! — прорычал Гедсден. — Это предатель. Ради нашей же безопасности мы должны от него избавиться. Вы как будто не расслышали? Или не поняли? По милости этого подлеца нескольким из нас грозит виселица! И вы еще болтаете о законе! Какой его букве вы следовали в деле Чини? Какой закон намеревались соблюдать в деле Кекленда, если бы его удалось поймать? А они оба — просто ягнята по сравнению с этим койотом.
Ответил Пинкни:
— Кекленд дезертировал из Провинциальной милиции. Формально в этом случае было совершено преступление, за которое мы могли привлечь его к суду. Фезерстон, к несчастью для нас, не сделал ничего такого, что по конституции давало бы нам право хотя бы изгнать его из конгресса, не говоря уже о законном суде.