Каролинец
Шрифт:
Миртль стояла ни жива, ни мертва, на лбу ее вдруг резко выступили вены, зрачки расширились, завороженно следя за медленно поднимающимся пистолетом, как вдруг из-за стены донесся тоненький радостный крик:
— Папа Гарри! Папа Гарри!
Гарри закрыл глаза; рыдание сорвалось с его губ.
— О, Господи! Эндрю! — Он бессильно опустил пистолет. — Что с ним будет?
И тут же крепкая рука вцепилась сзади в его плечо, а другая сомкнулась на запястье. Кто-то отвел, а затем и вырвал оружие. Лэтимер в немой ярости развернулся и оказался лицом к лицу с Томом Айзардом.
Они долго и пристально, в полном безмолвии смотрели друг на друга. Ситуация была одной из тех, к которой слов не подберешь. За ними, уткнув
— Боже мой! Ты не представляешь, Том, что ты наделал! — с горьким упреком воскликнул Гарри.
— Я знаю, что спас тебя, — мрачно буркнул Том. — Ты, безусловно, не в своем уме.
— Да? Тогда спроси ее. Спроси Миртль, есть ли у нее повод для благодарности.
— Что такое? — сипло переспросил Том с округлившимися глазами.
В дверях появился Шабрик, отсалютовал и вытянулся по стойке «смирно».
— Сэр, генерал приветствует вас и приглашает немедленно к себе.
Лэтимер обреченно склонил голову, и Шабрик удалился. Мгновение Гарри стоял, вглядываясь в жену, рыдания которой внезапно стихли, а душа сжалась от нового страха. Затем Гарри грустно улыбнулся другу.
— Позаботься о ней, Том, — скзал он и начал спускаться вниз по лестнице. Его преследовал голос сына, который нетерпеливо звал его по имени.
Глава XVI. Допрос
Шабрик ждал у двери библиотеки и распахнул ее перед майором.
Лэтимер ступил в комнату и увидел там четырех человек: Молтри, Гедсдена, полковника Джона Лоренса и губернатора Ратледжа. Лица всех четверых были необыкновенно мрачными. Трое военных были его старыми друзьями, людьми, которые его уважали и ценили; двое из них дружили еще с отцом Лэтимера. Характер и темперамент Ратледжа всегда дисгармонировал с характером и темпераментом Гарри; между ними никогда не исчезала какая-то не поддающаяся определению враждебность. И все же, несмотря на это, каждый из них питал по отношению к другому сдержанное уважение, и до последнего момента они не могли упрекнуть друг друга ни в одном бесчестном поступке.
Лэтимер сразу понял: эти четверо собрались здесь, чтобы судить. Они подвергнут его краткому, в большей или меньшей степени неофициальному допросу, и если Лэтимер не сможет сейчас убедить их в своей невиновности — ведь ясно, что случившееся они вменяют в вину именно ему, — то этот допрос станет прелюдией к трибуналу, перед которым он вскоре предстанет.
Ратледж, как и следовало ожидать, начал первым. Лэтимер прекрасно представлял себе ярость, клокотавшую в душе губернатора после провала взлелеянного им плана, при мысли об упущенной в результате чьей-то измены возможности. Подобной возможности им, вероятно, больше не представится. Тем не менее, Гарри никогда не видел Ратледжа внешне более холодным, сдержанным и учтиво-официальным, чем сейчас.
— Майор Лэтимер, — проскрипел Ратледж, — вчера, когда я был вынужден, восставая против здравого смысла, поделиться с вами планом кампании, выработанном мною совместно с генералом Линкольном, я предупреждал, что с вами или генералом Молтри — единственными посвященными в тайну — обойдутся очень сурово, если она будет преждевременно разглашена. Случилось то, чего я боялся. Британцы вовремя избежали западни, и наша несчастная страна еще на месяцы, если не на годы, обречена вести войну со всеми ее бедствиями, ужасами и неопределенностью. Предостережение могло исходить либо от вас, либо от генерала Молтри.
— Однако не исключено, что разведчики генерала Превоста
— Не исключено, — согласился Ратледж, — но в данных обстоятельствах маловероятно. Более того, мы твердо знаем, что этого не произошло. Британцы держали у себя десятка два наших пленных, которых бросили в неразберихе отступления. Я говорил с этими людьми, и они положительно меня уверяли, что британский лагерь был разбужен в час ночи, после прибытия к генералу Превосту вестового с донесением о готовящемся нападении. Все это открыто обсуждалось в лагере, и пленным удалось подслушать вражеские разговоры. Немедленно вслед за прибытием гонца британцы начали быстро сворачивать лагерь.
Раздался стук в дверь, и появился Шабрик.
— Сэр, миссис Лэтимер настойчиво просит разрешения поговорить с вашей светлостью.
— Попросите миссис Лэтимер потерпеть и не уходить. Она вскоре может нам понадобиться.
Шабрик ушел, а Лэтимер шепотом вознес благодарность небесам. Его целью — единственной целью — было теперь любой ценой уберечь Миртль, спасти ее — ради сына. Его сердце наполнилось бесконечной жалостью. Лэтимер думал, что сам он уже стоит на пороге вечности. Он слабо верил, что все это может закончиться чем-нибудь иным, кроме повязки на глазах и расстрельной команды, и преходящие ценности бренного мира стали несоизмеримы с этой вечностью. Приблизившись к краю могилы, он вдруг прозрел душой и обрел острое всеобъемлющее видение и всепонимание, ведущее к всепрощению. Он больше не думал о Миртль как об изменнице, лицемерке и неверной жене, предавшей одновременно и мужа, и его дело. Теперь она представлялась ему жалким, малодушным существом, которое не нашло в себе сил бороться с обстоятельствами. Она любила Мендвилла. Несомненно, многое в Мендвилле способно пробудить женскую любовь. Первая ошибка Миртль заключалась в том, что она не осмелилась признаться себе в этом чувстве. Но эта ошибка была вызвана жалостью. Миртль благородно принесла свою любовь в жертву и выполнила обещание, которое при обручении дала другу детства. Все шло хорошо, пока Мендвилл не появился в ее жизни вторично. Это было уже выше ее сил; сыграла свою роль и дочерняя привязанность, которою она тоже поступилась, не говоря уж о привитом ей с младых ногтей почтении к короне. Миртль не смогла бороться со всем сразу.
Так рассуждал Лэтимер, из этих рассуждений и родилась безграничная жалость с примесью былой нежности — чувство, которое, по его мнению, в свое время побудило Миртль выйти за него замуж, чтобы отвратить угрожавшую его жизни опасность. Теперь настал его черед, и он обязан спасти ее — и ради нее самой, и ради их ребенка, который в противном случае останется безо всякой защиты в этом жестоком мире. Одно страшило Лэтимера: Миртль может чем-нибудь выдать себя при допросе, и тогда он не сумеет ее выгородить.
Когда Шабрик затворил дверь, Ратледж вновь обратился к Лэтимеру:
— Таким образом, ответственность за утечку информации лежит либо на вас, либо на генерале Молтри. Я полагаю, вы не собираетесь, я полагаю, обвинять его в предательстве?
— Безусловно, нет.
Ратледж наклонил голову.
— Полковник Лоренс, — сказал он повелительно, и молодой полковник с мрачно-страдальческим видом выступил вперед.
— Вашу шпагу, майор Лэтимер.
Однако здесь вмешался Молтри.
— Нет-нет! Вы слишком торопитесь. Вы слишком многое считаете само собой разумеющимся. Нет никакой необходимости лишать его шпаги до тех пор, пока вина не будет окончательно установлена.