Карпинский
Шрифт:
Монография Карпинского, написанная в последний год XIX столетия, и последовавшая за ней многолетняя дискуссия не только славная, но и светлая страница в истории палеонтологии. Вероятно, дело не в одном том, что так виртуозно была раскрыта запутанная «шифровка» природы, ключ к прочтению которой, казалось, был утерян; дело еще и в характере дискуссии. Вокруг геликоприона как бы образовался международный форум, существовавший десятки лет; ученые обменивались статьями и письмами. Их единственной целью было выяснение научной истины, и ничто более не занимало их. Тон обсуждению задавал Карпинский; все ученые были искренно расположены друг к другу. Это всегда было мило сердцу Карпинского! Страстная заинтересованность в раскрытии истины лишена личного пристрастия и объединяет всех.
Невозможно удержаться и не привести отрывки
Американский палеонтолог Л.Хусаков — Карпинскому, Нью-Йорк, 30 октября 1912 г.
«Хочу выразить благодарность за оттиск Вашей новой работы (речь идет об ответе критикам монографии 1899 г., в котором содержалась также ценная систематика едестид. — Я.К.)... Я прочитал его с величайшим интересом. После прочтения Вашего изложения доказательств не остается, по-видимому, сомнений, что эти своеобразные образования были ротовыми, и весьма вероятно, частью выдавались изо рта, так что могли быть обломаны — как Вы указываете, — когда рыба ударялась о какое-либо препятствие. Вы, конечно, получили последнюю работу д-ра О.П.Хея, в которой он описывает спираль едестид... Ваша ревизия видов и распределение их в три рода... очень полезны».
А.С.Вудворт — Карпинскому, Лондон, 22 ноября 1915 г.
«...Очень рад получить Ваше любезное письмо. Открытие нового геликоприона в Екатеринбурге особенно интересно, и я благодарю Вас за две фигуры из Вашей следующей работы (Карпинский послал рисунки из статьи, которая еще только готовилась к печати. — Я.К.). Я жду с большим интересом новое произведение... Из Португалии и Шпицбергена известны только зубы».
А.С.Вудворт — Карпинскому, Лондон, 22 июля 1916 г.
«Множество благодарностей за прекрасный мемуар о геликоприоне, который я буду изучать с большим интересом. Не может быть сомнения, что ископаемое представляет ряд челюстных зубов...»
Интересная переписка завязалась у Александра Петровича с московским профессором А.П.Ивановым; они обменивались не только письменными посланиями, но и палеонтологическими находками.
А.П.Иванов — Карпинскому, 19 февраля 1922 г.
«Позвольте мне в день Вашего 75-летия вернуть в лоно Вашего рода одного потомка, оставшегося, по нерадению родителя, некрещеным 15 лет.
Примите, окрестите и усыновите его с Вашею обычною ласкою, а в утешение нерадивому родителю пошлите его портрет и метрику, а если будет милость, то и Вашу фотографию. Некрещеныш тщательно очищен и вполне подготовлен к конфирмации; мыть его уже нельзя.
На нижней части я заметил у него нитевидный валик, которого, кажется, нет у старшего брата; это все, кажется, что я мог добавить к сделанному уже Вами (в письме) описанию».
И наконец, последнее письмо из этого цикла.
К.К.Брансон — Карпинскому, 15 января 1936 г.
«Ваше письмо с запросом относительно едестиды из Индии, упомянутой мною в автореферате в протоколах Геологического общества Америки, только что мною получено. Моя работа, описывающая этот материал, находится в печати и должна появиться в этом месяце в одном из мемуаров Коннектикутской академии наук, и я пошлю Вам оттиск, как только статья появится. Пока же я прилагаю фотографию лучшей сохранности части образца и даю беглое описание тех черт, которые не видны на фотографии.
Я... давно являюсь почитателем Ваших трудов. Я надеюсь встретить Вас на заседаниях Международного геологического конгресса в Москве в будущем году... Как только работа об образце из Индии выйдет из печати, я пошлю Вам оттиск...»
Брансону не привелось повстречаться с Карпинским на геологическом конгрессе в Москве: Александр Петрович скончался незадолго до его открытия.
Глава 18
Живые и мертвые
«С Вашею обычною ласкою...» — замечает Иванов в письме, только что приведенном, говоря о «ласке» как о чем-то давно всем
9 февраля 1899 года его выбирают директором императорского Минералогического общества. Выборы, как водится, проходили в отсутствие кандидата; он прибыл, когда они уже были закончены; шли обычные прения по научным вопросам; выступал минералог Ячевский. В протоколе чрезвычайного заседания читаем: «К концу сообщения Л.А.Ячевского в заседание прибыл вновь избранный директор Александр Петрович Карпинский, появление которого на председательском месте было встречено долго не смолкавшими аплодисментами. А.П.Карпинский в теплых выражениях поблагодарил собрание за оказанную ему честь избрания его директором и обещал употребить все старания к дальнейшему его процветанию. Речь его вызвала вновь аплодисменты всех присутствующих». Разумеется, Карпинский отдавал тут дань процедурной форме; и все-таки для него это были не пустые слова: «употреблю все старания к дальнейшему процветанию». Стоит заметить, что он уже состоял к тому времени председателем Санкт-Петербургского общества естествоиспытателей. Пост директора Минералогического общества Карпинский занимал более тридцати лет.
Без преувеличения можно сказать, что в это время Карпинский был одним из самых известных за границей русских ученых. Он состоял почетным членом Болонской академии, иностранным членом Римской национальной академии, членом-корреспондентом Венской и Баварской академий, действительным членом Американского философского общества, почетным членом Бельгийского общества геологии и палеонтологии и действительным членом Лондонского общества геологии, членом-корреспондентом Филадельфийской академии естественных наук; последняя наградила его в 1897 году почетнейшим своим знаком — медалью Гейдена. Следует, вероятно, здесь же сказать и о наградах правительственных (иностранных). По просьбе шведских ученых он помогал им в градусном измерении острова Шпицбергена; король и правительство Швеции наградили его за это орденом Полярной Звезды командорского креста I класса со звездою; по статуту имелось определенное количество таких орденов, которые вручались пожизненно; после смерти награжденного орден возвращался на родину и только тогда мог быть опять кому-то вручен. Японский микадо наградил его орденом Священного сокровища I класса; румынский король — орденом Короны.
С годами он все более тяготел к чисто академическим занятиям. Выше уже упоминалось, что он оставил Геолком. Но уйти с поста директора, не подготовив преемника, в котором он был бы уверен, как в самом себе, он, конечно, не мог. Феодосий Николаевич Чернышев прошел прекрасную школу в Геолкоме к тому времени, как Александр Петрович рекомендовал его на пост директора, Чернышев уже сам был академиком. Невысокого роста, с большой головой, куривший папиросу за папиросой и не снимавший очков с толстыми стеклами, глаза за которыми казались растерянными, он был расторопен, неутомим, самозабвенно любил Геолком; пожалуй, умением добиваться своего у начальства он даже превосходил предшественника и учителя. При нем Геолком пережил радостное событие: переехал в специально для него построенное здание, «дворец геологии», как назвали его современники, превосходно спроектированный и возведенный на Васильевском острове. Рассказывали, что, когда в министерстве обсуждалось требование Чернышева отпустить средства на строительство, министр возразил:
— У самого министерства нет еще своего здания!
— Министерство может подождать, — спокойно ответил Феодосий Николаевич.
Деньги отпустили: таков был авторитет Геолкома!
Как только Александр Петрович стал «чистым» академиком, ему предоставили квартиру в академическом доме на Николаевской набережной, угол 7-й линии (теперь Набережная лейтенанта Шмидта, дом 2, знаменитый тем, что весь от бельэтажа до крыши увешан мемориальными досками, имена на которых составляют гордость русской и советской науки). Опишем эту квартиру. Она достойна того хотя бы потому, что Карпинский проживет в ней всю оставшуюся жизнь, покинет всего лишь за два года до смерти.