Карпинский
Шрифт:
Мысль, уже известная академикам из записки Шапиро. Луначарский развивает ее: «Для всякого значительного научного начинания вопрос об организационном центре является наиболее существенным». Он вспоминает КЕПС и ее работу; в ней, по мнению Луначарского, «инициатива и организационные возможности» академии «получили такое яркое выражение». «Академия в ходе своих работ уже сама близко подошла к границам народнохозяйственной области, причем не всегда оставляла эти границы неперейденными».
(КЕПС лежит довольно далеко он нашего повествования, потому что Александр Петрович, курируя геологический отдел, все же близкого участия в его работе не принимал: руководили им такие выдающиеся умы, как Вернадский и Ферсман.
Луначарский ничего не навязывает академии, письмо в этом смысле исключительно тактично, он только напоминает о том, что академия хотя в прошлом и являлась «высшим в России представителем чистой теоретической науки... тем не менее, учтя нужду страны, повинуясь острой необходимости в напряженной научной активности всех сил России», взяла на себя почин и попыталась «установить живую связь между наукой, техникой и промышленностью».
Далее он перечисляет темы, «непосредственно переводящие исследование к вопросам технологии, экономии и права». Таковы разного рода вопросы, связанные с потребностями промышленности, экономики и экспорта. Ветряные двигатели, рыбный промысел и икорное дело, водное законодательство, хлопководство и шелководство — академией, и в частности КЕПСом, изучался очень широкий круг научно-прикладных проблем. Нарком дает понять, что надобность в таком изучении остается и потому «отдаленность области настоящих работ Академии от задач экономического изучения России на деле меньше, чем это может показаться с первого взгляда».
Следовательно, академии не так уж трудно будет приспособиться к изменившимся условиям и приступить к решению задач, которые поставит перед ней Советская власть.
И в заключение нарком произнес знаменательные слова, которые академики, конечно, и хотели от него услышать:
«...В тяжелой обстановке наших дней, быть может, только высокому авторитету Академии наук с е е т р а д и ц и е й ч и с т о й н е з а в и с и м о й н а у ч н о с т и (разрядка моя. — Я.К.) удалось бы, преодолев все трудности, сгруппировать вокруг этого большого научного дела ученые силы страны».
Глава 5
Ответ президента
Ответ Карпинского — документ исключительной важности, и без него не обходится ни одно исследование, охватывающее рассматриваемый период истории Академии наук; все же представляется, что трактовка его либо бывает неполна, либо выделяет не самые главные стороны, и, таким образом, выношенные и для Карпинского важные мысли оказываются в тени. Он перечисляет меры, принятые в прошлом академией по объединению научных сил и рассматривает формы, в которых она может сотрудничать с Советской властью, но это-то как раз и имеет лишь исторический интерес! Между тем исследователи останавливаются именно здесь.
Начнем, однако, сначала. Карпинский не поддался веяниям моды: обращение, с которым он адресовался к Луначарскому, вероятно, выглядело в глазах некоторых молодых сотрудников Наркомпроса непростительно старомодным.
«Милостивый государь Анатолий Васильевич!» — вывел он.
У академиков еще оставалось в ходу (и долго будет оставаться!) обращение «господин». Так начинается, например, записка КЕПСа (ответ на записку Шапиро), подписанная Ферсманом и Ольденбургом; копию ее Александр Петрович послал Луначарскому. «Господину президенту Академии наук...»
Карпинский говорит о «дифференциации науки» — на первый взгляд не совсем ясно. Понимать надо так: развитие науки идет через специализацию, членение, разделение; такова объективная тенденция. (Сам он, как знаем, чурался перегородок в науке — и в своем личном творчестве стремился к объединению отраслей наук, — но как о р г а н и з а т о р в науке он подчиняется объективному ходу развития.) Дифференциации этой у нас мешает «общий низкий уровень культуры».
Это место недостаточно ясно изложено и допускает разные толкования. По нашему убеждению, слова президента полемически направлены против некоторых идеологических учений начала века (в частности, толстовства), в которых настоящим тружеником, достойным истинного уважения, провозглашается мужик или заводской рабочий, а с п е ц и а л и с т (инженер-химик, например, геолог, биолог) почти барин, почти помещик, почти аристократ. Его труд л е г ч е. Его положение привилегированней.
Карпинский еще раз возвращается к этому. «Глубоко ложное понимание труда квалифицированного как труда привилегированного, антидемократического... легло тяжелою гранью между массами и работниками мысли и науки». Ясно, что не массы, не «трудящиеся» и не работники мысли и науки эту грань между собой положили. Тут отрыжка феодальной психологии. Общество не может успешно развиваться, относясь так к работникам мысли и науки. Себя Карпинский — мы уже писали о том — считал ровней мужику и рабочему в общем народном труде; того же требовал для философа, музыканта, бухгалтера. «Настоятельным и неотложным является поэтому для всех, кто уже сознал пагубность этого отношения к научным работникам, бороться с ним и создать для русской науки более нормальные условия существования».
«Чистая наука дожлна войти в тесное общение с техникой и прикладным знанием вообще, ибо для всякого ученого в настоящее время ясно, что подобное тесное общение плодотворно для обеих сторон и является истинным залогом настоящего, глубокого использования сил природы и сил человека для создания новой улучшенной во всех отношениях жизни».
В этих словах целая программа действий для работников науки — и она в дальнейшем развивалась в полном согласии с высказанным здесь пожеланием Карпинского. Возможно, не всем ученым в то время были ясны смысл и польза тесного общения чистой науки и прикладного знания. Возможно. Не для всякого. Куда важнее, что это понимал президент!
И наконец, добирается он до р а з р ы в а в преемственности традиций, который его глубоко заботит и который он считает «несчастьем русской жизни». К сожалению, по его наблюдениям, такой разрыв уже произошел...
Что же касается конкретных форм сотрудничества академии с Советской властью, Карпинский сторонник решения определенных, четко оговоренных задач, иначе «легко было впасть в теоретичность и прийти к построениям недостаточно жизненным... Долголетний рабочий опыт убеждает Академию, — пишет Карпинский, — в необходимости начинать с определенных реальных работ, расширяя их затем по мере выяснения дела». Е.Н.Городецкий в своих трудах «К истории ленинского плана научно-технических работ» и «Рождение Советского государства» убедительно показал, что предложения Карпинского были правильны.
Таким образом, письмо президента захватывает широкий круг вопросов, а впервые высказанный призыв сохранить культурный пласт «без разрывов» отражает святое беспокойство, понятное и в наше время.
Сопоставление его письма с запиской КЕПСа, копию которой он отправил Луначарскому, приводит к мысли, что последняя составлялась не без его участия — во всяком случае, преамбула. Она содержит близкие ему мысли, текстуально несущие отпечаток его стиля. «Спасение государства и русской культуры лежит в широком подъеме народного труда, — разве это не Карпинский? — планомерно продуманном использовании природных богатств и в бережном сохранении и охране работников свободной научной мысли и рассадников научного творчества русского народа».