Карпинский
Шрифт:
В эти первые месяцы работы на Урале у Карпинского окреп интерес к палеогеографической реконструкции, восстановлению былой природной обстановки, климатической и геологической, в чем впоследствии он достиг большого совершенства. В структурном отношении Урал распадается на длинные увалы. Пай-Хойский антиклинорий, Тагильский синклинорий, Аятский синклинорий... Их называют у р а л и д а м и. А если мы по карте проследим взглядом к югу от Урала, то наткнемся на меридионально вытянутые хребтики-останцы; их называют з а у р а л и д а м и. Предположить их связь с Уралом нетрудно — но как доказать ее? Проблема эта чрезвычайно занимала Геннадия Даниловича Романовского.
Ему мнилось
Степь уральская широка и зазывчива, трясешься в седле неделю, другую, а все не наглядишься. Седой ковыль, бурая чилига, покойные ветлы и осокори... Шлях степной взбирается на курганы и скатывается в овраги, отдыхает под колодезными журавлями и кружит по берегам озер. В темных камышах гукают бакланы. Хлестнешь плетью по камышам — небо чернеет от крыльев: с присвистом, уханьем, паническим стоном взмывают вверх тысячи птиц. Лысухи, гагары, гуси...
Геннадий Данилович на шестнадцать лет старше Александра и многое повидал. Искал угли в лесах Подмосковья и в Запорожье, пытался наладить глубокое бурение; на Урале мыл золото и составлял карты. Строен, смуглолиц, несколько томен в движениях и ловок в седле. В Златоусте, в конторе, казался строг, насмешливо-придирчив, недоступен, но в маршрутах становился прост, мечтателен и будто молодел.
Четверо всадников скачут по степи. Часто останавливаются, спешиваются, бродят вокруг холмов. Двое инженеров, двое рабочих с заплечными мешками. К вечеру мешки тяжеленько наполняются — по завязку камней. Их перекладывают в ящики, а те оставляют в станицах и наказывают атаману переслать в Златоуст с оказией. И не было случая, чтобы какой-нибудь ящик затерялся.
Казаки к чужакам недоверчивы. Мальчишки встречали на улицах и гурьбой сопровождали всадников.
— Музлан, музлан! — дразнили.
И никто из взрослых не одернет: разве кто изредка цыкнет сквозь зубы. Но, узнав, что путь держат люди ученые, казаки менялись. Зазывали в хаты. Раздували самовар. Мутный штоф невесть откуда появлялся на столе, а следом и всякого вида рыба: соленая, вяленая, свежая. А там, глядишь, пироги, шаньги, каймак. Горница набивалась любопытными. Тут уж хозяйке деваться некуда: разводи огонь в печи, ставь бешбармак — жирную лапшу.
Степенный вольный народ казаки, цену себе знают. Триста лет охраняют они Московию от кочевых племен. Старинные песни рассказывают, что еще на Куликовом поле дралась казачья рать под малиновым стягом. Малиновый цвет — знак уральского казачества. В шестнадцатом веке шли малиновые на приступ Казани. В Туретчину не раз хаживали, под Полтавой сражались, в Отечественную войну добрались до Парижа. И ныне живы старики — хоть и мало уж таких осталось, — что своими глазами видели французскую столицу.
Казаки о себе рассказывают, но и расспрашивать не забывают: кто такие? Чего ищете? Неуж в камнях богатство? Не верят. Золото, что ли, серебро? Романовский серьезно объясняет. Карпинский вглядывается в лица: какое разнообразие типов! Этот курнос
А наутро проснутся — лошади вычищены, оседланы, рабочие накормлены, на столе завтрак ждет. Снова в дорогу!
К полудню солнышко начинает припекать, и манит к себе темная гладь Яика, но искупаться и подумать нельзя. Казаки даже громко разговаривать на берегу запрещают: как бы рыбу не напугать. По реке не то что пароходы — лодка не скользнет, разве что в путину; охранялась для рыболовства, и исключительно для него. И это была единственная в мире река, охраняемая с такой строгостью. Но зато уж и брали казаки тысячи пудов красной и черной икры, балыка, вязиги, рыбьего жира.
А на том ее берегу, на бухарской, как говорили казаки, стороне желтели пески, и Геннадий Данилович посматривал туда с тоской...
И вновь спешивались в сотый раз на день, а набрав образцов, присаживались на валун; Романовский закуривал папироску... вдруг толкал локтем:
— Вон, вон... по-над кустиком голубая головка... дудак!
А когда случалось проезжать по лугу, перечислял травы:
— Повитель, торновник... его еще казачьим виноградом называют, щавель...
В походе каждый день труден, недели бегут незаметно. Наступила осень. Пошли дожди, дороги развезло. Путешественники стали свидетелями осеннего лова. Видели, как неводят осетров, белуг, севрюг. Воблой грузили доверху возы. «Блестят, как фольгой крытые!» — смеялся Александр.
К Златоусту добирались уже на санях, по первому снегу.
В конторе Карпинского ждало уведомительное письмо. Он назначался смотрителем Миасских золотых приисков.
Прощай, добрый наставник!.. Теперь уж полная самостоятельность, но с нею и ответственность какая навалилась!..
Миасские прииски знамениты. Именно здесь был найден самый большой в России самородок: 2 пуда 7 фунтов 92 золотника. Сам городок Миасс лежит между холмами на берегу речки того же названия; весной по ней сплавляют лес, и купцы нанимают горожан багрить бревна. Но занятие это больше потешное, чем доходное. Мужики нанимаются на золотопромывальную фабрику или медеплавильный завод. Стойла его — так здесь называют печи для выжигания серы из руды — сложены во дворе без труб: для тяги оставлены отверстия в стенах. Когда дует ветер, прохожие на улицах откашливаются, перхают: «Ох зверь!» Бабы копаются в огороде и смотрят за детьми. Но летом все от мала до велика уходят в тайгу м ы т ь и с т а р а т ь с я — искать золото — азартно, скрытно, зачастую рискуя жизнью в глубоких сыпучих ямах или плавая на плотиках по стремнинам.
И поныне в Миассе бытуют легенды о фартовых старателях, в один день наживавших состояние — в один вечер и спускавших его. Например, о каком-то Мотьке по прозвищу Гнут. Он п р о с т а р а л с я до нитки (значит, долго безуспешно искал и истратил все деньги), его даже жена выгнала. Скрылся в лесу. Долго о нем ни слуху ни духу не было. На Николин день в Миассе ярмарка. В самый разгар ее влетает тройка с бубенцами, ковром крытая, — и кто же правит ею? Мотька! Осадил на всем скаку: у кого, кричит, леденцы всех слаще? Ну бегут к нему с леденцами.