Карусель
Шрифт:
— В рваных джинсах?
— Ага…
Он прибавил шагу, зная, что сын за ним не последует. Возле школы на спортивной площадке толклись пацаны. Тот, что в рваных джинсах, что-то с жаром втолковывал приятелям. Размахивал руками. Приплясывал. Здоровый, гад. Жирный. На полголовы выше Алёшки. И в плечах шире.
Такой повалит, сядет сверху…
Поймав себя на том, что разглядывает жирного, как перед дракой, он смутился. Мальчишка, семь лет. И ты, взрослый дядька. Стыдись. Воспитательный процесс, не более. Алёшка тихий, его вечно обижают. Еще с садика. Надо заступиться. Объяснить словами…
— Иди
— Зачем? — с подозрением спросил жирный.
Остальные мальчишки зашептались, толкая друг друга локтями. Кое-кто ухмыльнулся. Один, мелкий шибздик, застучал мячом оземь. Ритм — дробный, нервный, с намеком. Видимо, слава у жирного — на весь двор.
— Ну иди, не бойся. Поговорить надо.
— И ничего я не боюсь…
Он отвел жирного подальше, к бетонному парапету. Не хотелось заводить разговор при всех. Жирный сунул руки в карман, и он тоже сунул было, но вовремя опомнился.
— Ты зачем Белова тиранишь?
— Ничего я не тираню…
— Не ври! Ты вон какой вымахал. А Белов маленький, в очках…
— И ничего он не маленький…
— Ты знаешь, что такое бить человека в очках? Это как бить слепого!
— И ничего он не слепой…
Шурша шинами, мимо проехала машина. Черная, блестящая; похожая на жука. «Ой, Лена-Леночка, такая вот игра…» — плеснуло из окна. Он вздрогнул. На миг показалось: памятный жлоб стоит напротив, руки в брюки, и он, покинув безопасный, спасительный балкон доказывает жлобу, что бить козлов, которые идут лесом…
— Ты бы стал бить слепого?
— А чего он заедается?
— Нет, ты ответь! Тебя дома учат мучить слабых?
Он понимал, что унижает Алёшку. Всем этим разговором, нелепыми аргументами, самим звуком своего голоса. Жирный, кажется, что-то почувствовал. Выпрямился, сверкнул наглым взглядом. Махнул рукой приятелям: я сейчас, скоро!
— Вот вы у меня дома и спросите.
— Я спрошу! Я обязательно спрошу!
— Папин телефон дать? Или сразу адрес?
Жирный достал мобильник и сделал вид, что роется в адресной книге. У Алёшки не было мобильника. Сын просил, но он отказал. Подрасти, мол, сперва. Жена тоже настаивала, говорила, что так легче уследить за сыном в наше сложное время…
Он стоял, глядел на жирного и не знал, о чем говорить дальше.
— Это газовое хозяйство?
— Да.
— Отдел по обращениям граждан?
— Да. Хотите обратиться?
Женский голос прозвучал скрытой насмешкой. Или ему показалось?
— Хочу. Вы прислали мне повестку в суд!
— Ваша фамилия?
— Белов.
— Одну минуточку, — в трубке зашуршали, закопошились. — Белов Константин Петрович. Да, вам отправлена повестка нашим юридическим партнером. У вас долг. Одна тысяча двести тридцать пять гривен семьдесят восемь копеек.
— У меня нет никакого долга!
— По нашим ведомостям числится долг.
Он почувствовал, что сейчас газовая принцесса повесит трубку. Обычно такими звонками да и вообще квартирными вопросами занималась жена. Изредка разговоры с чиновниками сбрасывались на него, и он ненавидел эти моменты.
— Погодите! Я плачу строго по вашим квитанциям. На свой лицевой счет. День в день, как положено.
— Вот в суде и сообщите…
— Да что вы такое говорите! Вот, у вас указано, что в квартире живет ноль человек. Это ошибка. Чужой лицевой счет, ноль человек… Вы ошиблись!
— Мужчина, я не могу с вами препираться. Получили повестку?
— Ну конечно, получил. Я же вам сразу…
— В суде разберутся.
— Зачем в суде? Я возьму справку в ЖЭКе, что мой лицевой счет…
— Справку возьмите. Привезите ее нам. — Адрес, который он услышал, был последней соломинкой, ломающей спину верблюду. Другой конец географии. Метро, автобус, дальше пешком. — Начальник принимает по вторникам и пятницам, с десяти до двенадцати.
— В это время я работаю… Короткие гудки.
Он скомкал квитанцию. Еле сдержался от желания запустить бумажным комком в окно. Может, удастся договориться с женой? Пусть едет она, она умеет с ними разговаривать… Или плюнуть на все? Что, засудят? Пришлют к нему судебных исполнителей? Взыскивать эти деньги? Из зарплаты вычтут? Из будущей пенсии?
В дверь позвонили.
…высверк стали со свистом рассек воздух, и еще раз — слева, справа; кособоко валится наземь разрубленный до седла кочевник в мохнатом малахае-треухе, так и не успевший достать его кривой саблей. Становится тесно, он едва успевает рубить фигуры в удушливой пелене — рубить коротко, почти без замаха, ворочаясь в седле поднятым медведем-шатуном, снося подставленную под удар саблю вместе с частью плеча, отсекая бестолково топорщившиеся железом руки. Кажется, он что-то кричал; получив наконец пространство для настоящего размаха, он очертил вокруг себя плоский круг, подбросив к небу выпучившую глаза голову в мохнатой шапке, чужую голову, зазевавшуюся голову, кусок мертвой плоти…
Ему хотелось еще! Так пьяница дрожащей рукой наливает стопку, чтобы скорее добавить. Руки и вправду дрожали. Это никуда не годится. Тайм-аут! Посидеть на скамейке, перевести дух, опомниться…
Вместо скамейки он зачем-то подошел к билетерше. Тетка, водрузив на нос старомодные очки в металлической оправе, выжидательно смотрела на него поверх стекол. Очки придавали ей сходство с совой из мультика о Винни-Пухе. Он открыл рот, собираясь что-то спросить, но забыл — что. Рядом со стопкой жетонов, банкой для мелочи и коробкой для купюр лежала потрепанная книга. Генрих Бёлль, «Глазами клоуна».
Молчание становилось неловким.
— Это, конечно, не мое дело… — он спросил первое, что пришло в голову. — Вы не знаете, что за дама вчера каталась?
— Евгения Эдуардовна?
Внутри билетерши словно включили лампочку. Он вдруг понял: тетка едва ли намного старше его. И не такая уж толстая.
— Ее у нас все знают. Спонсор!
— Спонсор… чего?
— Нашего парка Ну, не всего, конечно. На новые аттракционы деньгами помогла, на благоустройство. Видели свежий асфальт на дорожках?