Катастрофа. Бунин. Роковые годы
Шрифт:
– Гуляют, – повернулся к Бунину извозчик, – опохмеляться будут опосля.
Свернули на Малую Полянку. Повсюду толпился народ. Четверо солдат с красными повязками на рукавах наблюдали за выходящим с рынка высоким, офицерской выправки человеком в бурке и темной каракулевой шапке. Был он немолод. На щеке горел глубокий рубец от старой раны. В левой руке он нес хозяйственную сумку.
Один из солдат, видимо старший, в шинели с прожженным рукавом и обвешанный зачем-то гранатами, словно шел в атаку, что-то приказал. Все четверо, расталкивая толпу, ринулись к человеку
– Стой, документ! – строго произнес старший.
Человек, с холодным презрением взглянув на солдат, опустил сумку на снег, медленно стянул с рук замшевые перчатки. Он достал желтое портмоне, вынул бумаги и двумя пальцами протянул их солдату.
Тот, раскрыв их, медленно шевелил губами. Толпа молча внимательно следила за этой сценой. Лошадь, широко расставив задние ноги, долго мочилась, брызжа во все стороны и оставляя желтое пятно на умятом снегу.
– Пономаренко! – Старший поманил одного из своих товарищей, тощего и рыжеусого, похожего на недоучившегося семинариста. – Прочти!
– Тут по-немецки!
– Ты немец?! – зарычал солдат, поднося бумаги к самому лицу человека.
Тот отступил назад, запнулся о сумку, поскользнулся и неловко упал на руку.
Это еще больше рассвирепило старшего. Он орал, брызгая слюной и топая сапогами:
– Ты шпион? Германский? Австрийский?
Человек поднялся, вытирая снег с мокрой ладони, и негромко произнес:
– Я русский. А это заграничный паспорт. Там по-французски написано.
Солдат вцепился в бурку человека и с силой дернул ее. Под ней виднелась дорогая офицерская шинель.
– Это что? Товарищи, это царский охфицер!
Со всех сторон бросились зеваки.
– Шпиёна поймали! – весело кричали оборванные мальчишки.
– Ишь, сукин сын, какой гладкий! – с ненавистью проговорила старуха в древнем салопе, вытаращивая безумные выцветшие глаза.
Старший, презрительно глядя на человека, сплюнул ему прямо на сапог и сквозь зубы прошипел:
– Ты куда, шпион, шел?
– Попрошу быть вежливей! – строго сказал человек. – А иду я домой.
– Ах, вежливей! – протянул старший. – Ваше благородие, извиняйте нас, пролетариев, виноватые мы перед вами. – И, резко меняя тон, рявкнул: – Обыскать!
Двое солдат бросились к человеку, запустили руки под бурку. Тот оттолкнул солдат:
– Как смеете? На каком основании?
– Сейчас тебе будут основания…
– Уберите руки!
– Ах, сволочь, ты еще оказывать сопротивление? – налился багровой кровью старший. Гранаты отчаянно болтались у него на поясе. В мгновение ока со злобной решительностью он рванул бурку, повалил офицера на снег. Ловким движением приставив винтовку к его голове, выстрелил.
Офицер растянулся на снегу, руки и ноги его судорожно сокращались. Изо рта пошла кровавая пена. По лицу бугорками быстро бежала кровь, собираясь возле головы небольшой густой лужицей. Из сумки выкатилось несколько луковиц.
– Что же вы делаете, убийцы! – закричал какой-то высокий худой старик.
Толпа, скользя по снегу, бросилась врассыпную.
Бунин, став бледнее полотна,
– Вези обратно на Поварскую!
Вернувшись домой, он позвонил Шмелеву. Тот вдруг сказал:
– У нас соседа убили на базаре, боевого генерала Семенова. Он сподвижник великого князя Николая Николаевича, бывшего главнокомандующего. Завтра должен был к сыну в Варшаву ехать.
Стрелять 5 января начали во многих частях города. Бунин после несчастного путешествия в Замоскворечье ни в этот день, ни в следующий на улицу носа не казал. Целый день трещал телефон. Позвонил Станиславский:
– Мы сегодня отменили репетицию и спектакль. В таких условиях работать нельзя. Но завтра надеемся сыграть «Трех сестер». Будем поздравлять публику с началом работы Учредительного… Не придете? Жаль…
Раза три звонил Юлий, говорил, что на Тверской красногвардейцы в упор застрелили какого-то Ратнера, несшего знамя земских служащих.
– Кого? – ужаснулся Бунин. – Льва Моисеевича, врача с Арбата? Который в доме пятьдесят один жил?
– Нет, говорят, инженер. И еще есть много жертв. Красногвардейцы стреляли в демонстрантов на Театральной площади, на Петровке, на Миусской.
Чуть позже Юлий позвонил еще раз:
– Что творится, уму непостижимо! Слуга Андрей ходил на Сухаревку, хотел свой старый тулуп продать, но попал под обстрел. Сунулся на Сретенку, думал у тетки (живет в Луковом переулке) тулуп оставить, а стрельба и там началась. Убили какого-то величественного, удивительно осанистого старика, похожего на священника, шедшего с внучкой из церкви. Девочка теребила за руку мертвого деда и плакала: «Дедушка, вставай, я боюсь!» Солдаты садят в толпу без всякой нужды, ради забавы, – горько вздохнул Юлий. – Говорят, что разгоняют лишь тех, кто ходит на демонстрации в поддержку Учредительного собрания. Но страдают и случайные прохожие, как этот несчастный старик.
Неожиданно забежал к Бунину Чириков. Теребя короткую бородку, он с порога нервно затараторил:
– Я потрясен, я уничтожен… Ничего не могу понять! Возвращался сегодня с Николаевского вокзала, ездил Арцыбашева провожать, он в Бологое отправился… И вот пробираюсь через Каланчевку, и вдруг…
– Стреляли?
– Именно! Солдаты палили в демонстрантов. Люди шли мирно, и вот вам… – Он застонал, схватился руками за голову.
Зазвонил телефон. Бунин услыхал голос Телешова:
– Слава богу, у нас на Покровке пока тихо. Сидим дома, на улицу носа не кажем.
Отстояв в церкви обедню, к Бунину пришли супруги Зайцевы. Истово перекрестившись на икону, висевшую в передней, Борис Константинович – очень религиозный человек – только после этого со всеми поздоровался. Обнимая Бунина, глухо произнес:
– Что, брат, времена последние наступают?
Сели обедать, под селедку выпили изрядно водки – с горя.
Прибежал Юлий. Возбужденно проговорил:
– Что же это такое? Большевики войну с народом ведут? Такой жестокости Москва еще не знала со времен Иоанна Васильевича.