Катастрофа
Шрифт:
Вооружившись очками, командующий сел за стол и начал читать листовку. Остальные стояли за его спиной в полном молчании.
Листовка читалась долго. Потом Паулюс, аккуратно сложив ее, отдал Шмидту.
— Они требуют безоговорочной капитуляции, гарантируют солдатам и офицерам сохранение жизни и сразу после окончания войны — возвращение в Германию. — Генерал-полковник помолчал. — Завтра, девятого января, в десять ноль-ноль мы должны дать ответ. Если он будет отрицательным или если мы не пошлем парламентеров… Господа генералы, вы сами понимаете, что за этим последует.
—
— Нет, нет, вздор! Им просто очень важен этот узел железных дорог, — поспешно возразил Шмидт.
— Какая разница! — отмахнулся Адам.
— Большая, очень большая.
— Перестаньте! — остановил их командующий. Он сидел, устремив взгляд во двор. Долго он молчал, потом повернулся к Зейдлицу. — Вы верите их словам о том, что они озабочены обоюдным прекращением кровопролития?
— Почему бы и нет? Разве им не дорога жизнь каждого солдата, как и нам с вами, господин командующий?
— Это не в лесть вам, — начал генерал-полковник, — но я считаю вас, Зейдлиц, самым порядочным и самым благоразумным человеком из моих генералов. Как бы вы поступили на моем месте?
— Я бы употребил все красноречие, — с жаром отвечал Зейдлиц, — чтобы убедить фюрера в бесполезности сопротивления. Господин командующий, армия разлагается, люди сдаются в плен без всяких приказов, генерал. Даниэльс сложил оружие и оголил фронт…
— Я не был осведомлен об этом. — Паулюс перевел суровый взгляд на Шмидта. — Почему мне не сообщили об этом?
— Даниэльс сдался с дивизией утром. Вы еще спали. Я не успел вам сказать… — Шмидт порозовел, ибо лгал.
— Скажу больше, — спрятав усмешку, продолжал Зейдлиц. — Если начнется наступление, оно будет жестоким: русские поставят целью как можно быстрее разделаться с нами, высвободить свои армии и усилить натиск на фронте, который и так уже трещит.
— Мы могли бы пробиться к своим, — задумчиво сказал генерал-полковник.
— Возможно. С громадными потерями и не без риска провала. Скажу еще: в первый же день наступления русские заберут последний аэродром, которым мы располагаем для получения продовольствия, хотя половину тех крох, которые мы получаем по воздуху, забирают русские. Они каждый день подбивают наши самолеты, они едят наш шоколад, пьют наш кофе и стреляют по нам из наших орудий и пулеметов. Господин командующий, голод налицо. Я хочу спросить: чем мне кормить военнопленных? У меня кончается конина.
— Сократите пленным рацион наполовину, — сказал Шмидт.
— То есть уморить их голодом?
— Пусть помирают русские, но не наши, так я думаю.
— Еще одно преступление, не так ли, Шмидт? — усмехнулся Зейдлиц. — Впрочем, их столько, что одним больше, одним меньше — какая разница! И прошу подумать о раненых, господин командующий. Медикаментов нет, врачи, не выдерживая ада, который они наблюдают в госпиталях, кончают самоубийством.
— Что, возможно, предстоит и нам, — глухо сказал Паулюс.
— Полно! — Шмидт задрожал от мысли, что в таком случае и ему придется пустить пулю в лоб. — Они не посмеют посягнуть на вашу жизнь, господин генерал-полковник.
— Вы уверены,
— Итак, господа?
— Немедленная радиограмма фюреру, господин командующий.
— Да, Зейдлиц, только так.
— Я сейчас же… — Никогда еще не видели Шмидта таким прытким. — Пишите донесение фюреру, я вызову по радио ставку. — Он стремглав выскочил из комнаты.
— Он, оказывается, умеет бегать, — проворчал Адам.
— Садитесь, Адам, я буду диктовать. Зейдлиц, вы поможете мне. Боже, пошли мне слова, которые тронули бы сердце фюрера!
СЕРДЦЕ ФЮРЕРА
— Нет, нет и нет!
— Мой фюрер, примите во внимание…
— Мною все принято во внимание!
— Вы понимаете, мой фюрер, теперь, когда не может быть речи о деблокировании шестой армии, будет очень трудно объяснить народу причину ее гибели.
— Я не оставлю этого города на Волге!
— В таком случае, мы оставим там лишь громадное, чудовищно громадное кладбище.
— И что же? Когда воюешь с русскими, не может быть речи о сдаче в плен.
— Но плен — это жизнь двухсот тридцати тысяч немцев. Двухсот тридцати, мой фюрер, потому что шестая армия за месяц потеряла около ста тысяч солдат и офицеров. Убитыми, ранеными, обмороженными, самоубийцами, сдавшимися в плен.
— Сохранение чести важнее смерти.
— Но подумайте, мой фюрер, что за жизнь в котле.
— Я сам сидел в траншеях Первой мировой войны и знаю, что это такое.
— Вы не были в окруженной армии. Мы обещали деблокировать ее — и не выполнили обещания. Обещали снабжать по воздуху — и не выполнили обещания.
— Виноват климат.
— Мы только в декабре потеряли семьсот транспортных самолетов, подбитых русскими. Они пригодились бы нам в Тунисе. В январе мы потеряли еще триста самолетов.
Молчание.
Фюрер в униформе СС бегал по комнате, словно зверь в клетке, пиная ногами стулья. Начальник штаба Верховного главнокомандования Цейтцлер мрачно следил за нелепыми прыжками Гитлера. Может быть, ему действительно было тяжело думать о муках, которые переживали солдаты в котле, а может быть, он поставил целью спасти окруженную армию, чтобы потом стать героем нации. Возможно, им владели оба чувства. Как бы там ни было, он предпринял еще одну попытку воздействовать на Верховного главнокомандующего.
— Мой фюрер, осталось ровно двенадцать часов для ответа русским. Я посоветовал бы вам поспать и со свежей головой принять решение.
— Свежая голова! — Фюрер фыркнул. — Поспать! Только я знаю, что думаю в бессонные ночи. Они полны кошмаров, но я гоню их, ибо судьба поставила меня в такое положение, когда разум должен диктовать сердцу, а не наоборот.
— Правильно, мой фюрер, — подхватил Цейтцлер. — Сказано гениально. Обратитесь за советом к своему разуму, если вы не хотите слушать мои советы, советы фельдмаршала фон Манштейна и других генералов. Мы предупреждаем вас, мой фюрер: отклонение требований русского командования может оказать самое печальное и, я бы сказал, решающее влияние на дальнейший ход войны.