Каторга
Шрифт:
Вкусил лавра и питается селедкой.
Господин Крамаренко - астраханский мещанин. Так сказать, земляк астраханской сельди. Но этим и кончается все его родство с соленой рыбой.
По его собственному, искреннему, чистосердечному и делающему ему честь сознанию, он о селедке имеет ровно столько же понятия, сколько всякий, кому случалось видеть эту рыбу, приготовленной с уксусом, маслицем, горчичкой, свеклой, лучком и картофелем.
Он знает, что селедка - великолепная и рифма, и закуска к водке.
Но на этом все его познания и кончаются.
Даже ваш покорнейший слуга, -
– Зачем вы солите селедку только сухим способом? То есть кладете и пересыпаете солью?
– спросил я.
– Отчего бы вам не пускать рыбу в готовый тузлук (рассол)? Наглотавшись тузлука, рыба лучше бы просолилась и была бы нежнее.
Господин Крамаренко посмотрел на меня во все глаза, как на человека, только что открывшего Америку.
– А ведь, знаете, это - идея!!! Непременно попробую.
Хороша "идея", которая уж десятки лет применяется на практике! Об этом способе засола селедки я слышал лет шесть перед тем, на нижегородской ярмарке, от керченских рыбопромышленников.
– Да у вас, что же, были свои рыбные промыслы в Астрахани?
– Нет.
– Служили вы на промыслах?
– Тоже нет. Я занимался счетоводством в конторе у купца. Ну, а когда начинался ход селедки, - эта ведь неделя весь год кормит, - тогда всякое счетоводство побоку: нас всех посылали на промыслы смотреть за рабочими. Тут я и видел.
Вот и все. Вся его школа. Все его познания.
Потерпев какое-то крушение на родине, господин Крамаренко, как человек предприимчивый, забросил счеты, взял под мышку скрипку, на которой для любителя хорошо играл, и уехал в Уссурийский край, куда в те времена тянуло многих.
Здесь он имел сразу успех. Можно сказать, весь край плясал под его скрипку.
Господин Крамаренко играл на свадьбах, на крестинах, на именинах, украшал себя фантастическими медалями экзотических владык и давал концерты в качестве "придворного виртуоза эмиров афганского, бухарского и киргиз-колпакского".
Он одинаково охотно играл Венявского, Берлиоза, польку "трам-блям", концерты Паганини и кадриль "Вьюшки", изображал при помощи смычка, как "баба голосит", и отжаривал на скрипке, как на балалайке, трепака.
Когда же все это разнообразное искусство достаточно поднадоело и ему и всему краю, господин Крамаренко уехал "концертировать" на Сахалин.
На Сахалин он попал как раз в минуту "рыбного замешательства" и даже "рыбного помешательства".
– Рыба - вот в чем богатство Сахалина!
– кричали справа и слева.
На самом деле, рыбы - "уйма", рыбы девать некуда, рыбой кишат реки, рыба мириадами трется у морских берегов.
А как к ней приступить, что с нею делать, как ее солить, - никто не знал.
Всякий ел селедку, но решительно не знает, как она приготовляется. Положение трагическое!
И вдруг приезжий скрипач-виртуоз, в антракте между двумя отделениями танцев, объявляет:
– А ведь я, господа, в Астрахани был, на рыбных промыслах жил, как селедку солят - знаю.
За него ухватились, как за находку.
Господина Крамаренко назначили на три года "техническим надзирателем" за тюремными рыбными промыслами.
Поручили
И в результате этих исследований помогли выстроить собственный рыбный завод.
Астраханский конторщик и свадебный скрипач превратился в крепостного владельца.
Отпущенные ему в помощь, за грошовую плату казне, каторжные строили ему завод, погреба, подвалы.
Правда, погреба мало на что годятся, рыба в них портится, подвалы для засола рыбы текут, и тузлук из них уходит. Но это уж вина не каторжных, отданных во временное крепостное пользование господину Крамаренко, - это вина самого скрипача-архитектора.
Первые опыты господина Крамаренко были довольно печальны. С первых же шагов он сильно и основательно шлепнулся, можно сказать "на гладком месте".
Первый ход селедки он пропустил. Второй хоть и не прозевал, но толку не вышло: тузлук вытек, и рыбу пришлось обратно выкинуть в море. При третьем ходе хоть и получилась, наконец, желанная селедка, но такая дрянь, что никто брать не хотел.
Господин Крамаренко теперь "учится". Да и чего ж не учиться? Даровой лес и за гроши доставшийся труд каторжных. В виде маленькой ежегодной субсидии, - 1000 рублей вперед за рыбу, которую господин Крамаренко обязан поставить в тюрьму. Потом, впрочем, эту субсидию от господина Крамаренко, кажется, отняли, убедившись, что это за рыбопромышленник. В сахалинском "календаре" вы найдете статью господина Крамаренко, в которой он очень громко и весьма справедливо выступает против "хищничества" японских рыбопромышленников.
На самом деле! Такую ценную рыбу, как сельдь, они ловят на Сахалине стадами, варят в котлах и превращают в удобрительные туки.
Разве это не варварство? Разве не хищничество?
Что же делает сам господин Крамаренко?
Ловит сельдь, варит ее и готовит из нее "тук", то есть занимается тем же самым хищничеством, против которого так горячо и справедливо выступает. Весь его игрушечный комический "засол" рыбы не дает ни гроша, простая игра "для отвода глаз".
Главное его дело, - он и сам не скрывает, - "туковое дело". Приготавливая удобрительный тук из селедки, он продает его тем же самым японцам. Вся разница состоит только в том, что казна с "поощряемого" господина Крамаренко получает гораздо меньше, чем получала бы с арендаторов-японцев. К хищничеству тут следует еще добавить и "обставление" казны. Промыслы господина Крамаренко ничего не дают населению, потому что, сам подставное лицо японцев, господин Крамаренко работает исключительно японскими рабочими.
В чем же, однако, секрет такого быстрого, крупного и ничем, казалось бы, не заслуженного успеха этого виртуоза?
– спросите вы.
Очень просто.
В том, что на Сахалин мало кто едет по доброй воле.
Каждый доброволец-предприниматель, как редкость, здесь встречается с распростертыми объятиями, находит поддержку и помощь.
Жаль только, что эти предприниматели-то...
Нет спора, край многим и многим богатый, но он требует людей знания, людей дела, а не кулаков-эксплуататоров, не свадебных скрипачей, готовых схватиться за что угодно, не людей "без определенных занятий, средств и образа жизни"...