Кайф

Рекшан Владимир Ольгердович

Публика молодая, ей бы пошуметь, она и шумит.

За моей спиной рояль. С оборота бью в до-мажор обеими руками. Олухи, троглодиты, объединенцы и девушки затихают. Жаль, что мухи спят до лета, а то был бы слышен их полет. Я достаю папку с листами и раскладываю их перед собой, шуршу ими, откашливаюсь, вспоминаю неожиданно все, словно жизнь это не смена лиц и мест, словно происходила она сразу, словно на битловском Сержанте возникают люди,

люди, люди, цвета и даже запахи, терзания и ревность возникают будто впервые, ненависть, наивность и честолюбие юности, друзья и ссоры с друзьями, враги, пинки и то, что неожиданно открылось в звуке, что помогло выжить в юности, может, это самое трудное - выжить в юности и дожить до того, что называется человеком; я откашливаюсь, беру верхний листок и глухим, чужим каким-то голосом начинаю:

– В июне тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года мне исполнилось восемнадцать лет.

CODA Заканчивается повесть, но продолжается жизнь. Весной восемьдесят седьмого освободился Никитка и мы встретились у него, возле рояля: Никитка, Витя, Николай и я. Очень давно я не виделся с Никиткой и сперва просто не узнал в рослом и дюжем мужичине давешнего юношу со скрипкой.

– Круто, мужики, круто сети-то плести.
– Там Никитка не мог выполнить каких-то норм по плетению сетей, но сторожа узнали о былом сотрудничестве Никитки со Стасом Наминым и с сетей сняли.
– У нас такой крутняк, такие гитаристы сидели, - говорит Никитка, называя группы и фамилии рок-артистов.

– А у меня рассеянный склероз, - жалуется Витя.
– Видели, как ноги волочу? Белое пятно в медицине. Четыре месяца в больнице - ноль. Онемение членов!

– Инвалид рок-н-ролла, - говорит Николай.

– Жертва безудержной юности, - говорю я.

Мы сидим возле рояля и вдруг договариваемся выступить на рок-н-ролльной маевке Коли Васина, который - жив, жив курилка!
– ангажировал под это дело клуб железнодорожников.

И зал неожиданно аукнулся довольным воем.

Лето же началось очередным рок-фестивалем в комсомольском Дворце молодежи, на котором Петербургу позволили заместить инвалидную вакансию, в пределах которой мы и порезвились, как пятнадцать лет назад, - Никитка порвал четыре струны, я почти порвал голосовые связки, а Николай казенные барабаны. Даже Витя пытался совладать с рассеянным склерозом. Могло получиться и хуже. Даже так нас приняли на ура, но главное, что с нами, нет, рядом с нами был Никита Лызлов.

Катапульта перестройки забросила его в кресло зама

гендиректора по науке некоего объединения, в котором он, дай бог, когда-нибудь защитит докторскую, и теперешняя масть не позволила ему появиться на сцене, но все-таки он находился рядом - бегал за струнами для Никитки, когда тот рвал их, щелкал фотоаппаратом на память.

За неделю комсомольско-рок-н-ролльного мероприятия на Петроградской стороне выпили все плохие кислые вина и закомплексовали тамошнюю милицию, которой, похоже, в условиях проснувшейся демократии, предложили особо руки кайфовальщикам не заламывать, но быть начеку. Хватательный рефлекс у милиции, впрочем, в крови, и поэтому постоянно кого-то задерживали и постоянно кого-то отпускали. Всех моих знакомых задержали по разу, Президента Рок-клуба задержали и отпустили, меня и самого стоило задержать и отпустить, но тут на комсомольскую сцену стали забираться панки. Шведо-канадские же дипломаты забегали с видеокамерами. Первые панки поливали зрителей из кислотно-пенного огнетушителя и погасили заодно пару усилителей Динаккорда на полторы тысячи золотых рублей, вторые панки обтошнили себя перед концертом и матерились в микрофон, третьих панков попытались побить металлисты из Пскова, одетые в настоящие кольчуги, и возле сцены началось побоище... Все-таки была и музыка. Был Шевчук, был Науменко и Борзыкин, иногда было в кайф. Была и гласность. По стенам раскатали куски обоев, и каждый мог выразиться письменно. И выражались.

Эти сатурналии, эти ипотезы, эти гестрионско-скоморошьи дела изучались старательно хорошими ребятами из комсомола. Они могут еще три пятилетки их изучать и не понять ничего, если не уяснят себе гносеологическую сущность сего базарно-смехового, эротическо-языческого, существовавшего всегда под иными личинами, социально-громоотводного явления, нашедшего основу в африканском, примитивном, пещерном ритме.

Впрочем, о дадзыбао-обоях. Мне удалось умыкнуть ту их часть, что касалась Петербурга. Для того мы и собрались через пятнадцать лет, ведь такого сам не придумаешь, а ведь как-то надо заканчивать повесть. Откликов оказалось достаточно и не очень обидных, а сверху резким почерком наискосок чья-то восторженная рука начертала: Бэби, я обторчался вчерняк!.

Вот она жирная черта итога, дебет и кредит рок-судьбы. Бэби, я обторчался вчерняк!. На этом, собственно, можно и ставить точку. Но я все-таки поставлю многоточие...