Казаки
Шрифт:
— О важных делах мы письменно не держали совета с Вельяминовым и знать ему на письме не давали, потому что такие важные дела не часто случаются. Сочиняя универсалы и подписывая их, мы посылаем их в коллегию и до просмотра коллегии их не публикуем; иногда же о нужнейших делах имеем разговор с бригадиром Вельяминовым. Копии с универсалов сообщаем в коллегию, а сентенций не посылаем, потому что у нас не было такого обыкновения, чтобы подписывать и крепить по листам приговоры всем старшинам. Не важные же дела мы решаем сами собою и по решении доносим коллегии. Всем этим мы не чинили коллегии противности и не нарушали надлежащего ей послушания. '
То же сказал Савич, а Чарныш отговорился незнанием по причине
Спрашивали:
— Для чего вы, не объявя Вельяминову, устроили у себя кроме генерального суда еще какой-то свой суд и какие дела производились в этом суде? Были ли Такие суды при прежних гетманах и если не было, то для чего вы их выдумали без указа?
— Мы, — сказал Полуботок, — учинили в Глухаве суд с совета старшин и сказывали о том ранее бригадиру Вельяминову, что наш генеральный судья заболел, а челобитчиков много и дел накопилось довольно. Бригадир не сказал нам, чтобы не быть такому суду, а, напротив, сказал «хорошо». Суд этот вовсе не был иной кроме генерального, он был учрежден временно вместо генерального; и при прежних гетманах делалось так, что если генеральный судья отлучится или заболеет, то по гетманскому приказу выбирались временные судьи из полковых старшин или из других лиц, кто прилучится, по четыре человека для судопроизводства. Из такого суда мы отсылали дела в коллегию, а в коллегии, продержав дело месяца три, отсылали его снова в наш суд для решения.
То же показали Савич и Чарныш.
Бьш затем сделан вопрос о глуховском сотнике Мануйлове. Бригадир Вельяминов не велел его высылать в низовой поход, но объявление Вельяминова не было принято во внимание старшинами: Мануйлов был выслан.
— За какую вину, — спрашивали в Тайной канцелярии, — держали вы на пушке племянника этого Мануйлова, Оболонского, бывшего у нас канцеляристом?
— Мануйлова выслали не мы, — отвечал Полуботок, — а нежинский полковник Толстой, и бригадир Вельяминов не говорил нам, чтобы его не высылать. Оболонский же был наказан за то, что когда Вельяминов сверх определенных для него маетностей требовал с нас еще 300 четвертей хлеба, а у нас хлеба в сборе не было, то мы приказали Оболонскому написать донесение в сенат, а Оболонский потерял черновой отпуск: за это по нашему давнему обыкновению мы подвергли его штрафу, и Вельяминов за то на нас озлобился.
То же показали Савич и Чарныш.
Все это до сих пор были обвинения в злоупотреблениях по обшей текущей администрации. Начались потом допросы по жалобам разных лиц на Полуботка и старшину.
— Стародубский мещанин Федор Сухота искал на ста-родубском войте Спиридоне Ширяе издержек в проестях и волокитах по посланным из Иностранной коллегии грамотам. Иск простирался до 809 рублей.
— Помню, — сказал Полуботок, — что была прислана из Иностранной коллегии грамота о взыскании 809 рублей по челобитию Сухоты; эти деньги остались невзысканными за челобитнем ответчика, доказавшего, что истец ищет за него напрасно, и потом дело взято бьшо на решение в Малороссийскую коллегию.
Чарныш сказал:
— Иное дело генеральным судом решено, написана сентенция еще при Скоропадском и послана была в иностранную коллегию.
— Козак Никифор Ломака жаловался, что отец его бил челом на Пилатовича о затоплении мельницы; был дан декрет обвинительный на Пилатовича, но не приведен в исполнение.
Палуботок заявил, что не знает этого дела.
Ему сказали: <<Пилатович обвинен был при гетмане Скоропадском и вьщан по гетманскому приказу против него обвинительный декрет, но генеральный суд, взявши взятку с Пилатовича, обвинил Ломаку и отдал остальные его мельницы Пилатовичу» По этому- делу Чарныш сказал:
• — Пилатович бил челом напрасно, будто посланные по
челобитию Ломаки розыщики вели розыск неправильно;
— Но по челобитию Ломаки, — возразили малорусам 'В Тайной канцелярии, — дело было требовано в Москву и не прислано. Отчего вы его не прислали?
— Я за болезнию не присутствовал на суде, — сказал Чарныш, — а потом, когда старшина сообщила мне, что это дело требуют в коллегию, я передал его в войсковую канцелярию для отсылки в коллегию.
Савич объяснил, что он не занимался этим делом, собираясь ехать в Петербург.
— Города Любеча церкви Рождества Богородицы поп Гаврило жаловался, что Полуботок сделал нападение на церковную землю и другие. маетности и овладел ими насильно, не обращая внимания на крепостные акты.
Полуботок против этого обвинения дал такой ответ:
— Я не отнимал насильно имущества и земель церковных, а, быть может, поступил так мой приказчик Семен Калмыков; думаю так потому, что тот поп бил челом в коллегии на него и приказчик после его челобития взят в коллегию, а от меня не давалось приказания обижать этого попа, и сам поп на приказчика мне не жаловался. Впрочем, приказчик взят в коллегию по донесению любецкого сотника Савченка, а не по донесению попа. Бригадир объявлял мне о челобитной попа, и я хотел послать для розыска, но не послал, потому что сам я поехал в Петербург, а приказчика из коллегии до сих пор не освободили. Я приказывал приказчику, чтобы он не чинил обиды попу. Палубатку представили вопросы о разных обидных поступках, учиненных этому попу Гавриле, а именно:
«Овладел десятью крестьянскими дворами и садом; приказал взять с попова двора двадцать три воза сена; вслед выбрать два улья пчел в бортях; на Днепре велел вырубить яз; через принадлежащие попу сады и огороды проложил дорогу к своему двору; отнял в семи рублях огород; взял у попова крестьянина избу с сеньми и положил за нее своевольно восемь рублей; взял за долг у попа крестьянина; овладел церковною землею с сенными полосами; отнял положенную церковникам в пропитание дань с двух островов по пяти рублей и по два пуда меда; отнял четырех крестьян, с которых шло оброка по шести рублей и овса по шести четвертей; поставил на купленной земле корчму>> и проч.
На все эти вопросы Полуботок отвечал отрицанием.
На этом обрывается в деле, хранящемся в государственном архиве, допрос, сделанный Тайной канцелярией Полу-батку с товарищами. Затем там читаем мы роспись колодникам, которых император приказал отвезти в Гвар-низон (Петропавловскую крепость) лейб-гвардии Преображенского полка адъютанту Артемию Максимовичу. Это совершилось 10 ноября 1723 года в 9 часов пополудни. Поименованные колодники были: Черниговского полка полковник Павел Полуботок,, генеральный судья Иван Чарныш, генеральный писарь Семен Савич, сыновья генерального судьи Иван и Петр Чарныши, Черниговского полка полковой писарь Иван Янушкевич, того же полка козак Иван Рыкша, Стародубского полка войсковой товарищ Степан Косович, Гадяцкого полка судья Григорий Грабянка, канцелярист генеральной канцелярии Николай Ханенко, Переяславского полка есаул и наказной полковник Иван Данилович, Стародубского полка наказной полковник Петр Корецкий, бунчуковый товарищ Дмитро Володковский, войсковой товарищ Василий Быковский, канцелярист генеральной канцелярии Иван Романович. На дворе бывшего князь-папы Бутурлина остались: священник Василий Петров и одиннадцать служителей Полуботка, из которых один был бандурист, а другой — кухмистер-поляк, шесть служителей Чарныша, семь — Савича и несколько служителей других арестованных.