Казароза
Шрифт:
— Ида Лазаревна?
— Вы ее знали?
— Да. Она жива?
— Умерла два года назад.
Подаренную брошюру Свечников уже сунул в карман плаща, а теперь взял эту книжку. Валериан Печенег-Гайдовский, «Рука Судьбы, или Смерть зеленым!» Роман. Перевод с эсперанто Ивана Сикорского.
Тут же на фоне обложки вспыхнуло видение: отрубленная человеческая кисть на покрытой черным бархатом тумбе, кощунственно схожей с церковным аналоем, а рядом крошечная босая женщина в зеленой, цвета надежды, хламиде. Бабилоно! Бабилоно! — провозгласила она, воздев руки.
На мгновение дохнуло забытым ужасом и ушло, в очередной раз напомнив, что все видимое имеет сокровенный смысл. Из тающей перед глазами тьмы выплыл голос Майи Антоновны:
— Если хотите, могу дать до завтра.
— Не нужно. Я ее читал.
Через пять минут Свечников сошел со школьного крыльца, с наслаждением подставляя лицо весеннему солнышку. Неподалеку дремал на скамейке сухонький благообразный старичок, час назад в учительской смотревший на его ухо. Голова у него свесилась на грудь, изо рта стекала на лацкан струйка слюны. Младенческий белый пушок на темени шевелился от едва ощутимого ветерка.
«Власть труда» печаталась, естественно, по новой орфографии, выходившие при Колчаке официальные издания — по старой, правоэсеровские — тоже по старой, только без конечного ера, а левоэсеровские — по новой, но еще более радикальной, чем советская, без конечного ерика после шипящих («В борьбе обретеш ты право свое!»). Одно их объединяло: во всех газетах, при всех сменах власти, выше декретов РВС Восточного фронта борьбы с мировой контрреволюцией и указов Верховного правителя России адмирала Колчака публиковалась программа кинематографа «Лоранж». Дом, где он размещался, не занимали ни белые, ни красные. Использовали его всегда по прямому назначению, однако и здание гортеатра, за последние годы перевидавшее больше съездов, партийных конференций и расширенных совещаний, чем спектаклей, также сохранилось неплохо.
Возле театра заборы были оклеены афишами предстоящего концерта петроградской труппы. Номером первым стояла Зинаида Казароза — Романсеро Альгамбры, песни русских равнин, дивертисмент. Это выглядело как пародия на ее прежний репертуар.
Театральные переходы располагались на уровне полуподвала. За одной из дверей легковесно пиликала скрипка. Скрипку Свечников не уважал за ненатуральность звучания. Всем музыкальным инструментам он предпочитал гитару, сам умел играть на ней романс «Ни слова, о друг мой, ни вздоха, мы будем с тобой молчаливы» и все кавалерийские сигналы на одной струне.
Он толкнул дверь, скрипка умолкла. На вопрос, где можно найти Казарозу, здоровенный мужик во фраке, надетом прямо на голое тело, стукнул смычком в переборку: — Зинуль! К тебе!
В соседней уборной спиной к двери сидела перед зеркалом маленькая женщина в халате, со сколотыми на затылке пепельными волосами. Разобранная постель на топчанчике говорила о том, что ночевать ей приходится тоже здесь.
Зеркало было несвежее, с трещиной, с мушиной пачкотней и облупившейся амальгамой, но даже в нем Свечников заметил,
В детстве он с таким же чувством смотрел на соседскую девочку, мечтая не о том, чтобы когда-нибудь жениться на ней, а чтобы она каким-то чудом оказалась вдруг его сестрой.
— Здравствуйте, Зинаида Георгиевна, — сказал он, напирая на ее отчество, которое в афише не значилось.
Тем самым давалось понять, что ему известно о ней больше, чем можно подумать при взгляде на его гимнастерку и бритую голову.
— Почему вы входите без стука? — спросила она у его отражения.
— Я стучал, вы не слышали… Не узнаете меня?
Она повернулась, всмотрелась и молча покачала головой.
— «Розовый домик», «Алиса, которая боялась мышей», — начал перечислять он песни ее славы, — «Андалузская гитана», «Ласточка на карнизе».
— У вас есть мои пластинки?
— Не только. Я слышал вас на сцене.
— В пятнадцатом году, да? В Летнем театре?
— Позже, и не в Летнем театре, а на Соляном городке.
— А-а, в Доме Интермедий. Кто вас со мной познакомил?
— Никто. Я сам… Однажды я проводил вас до дому. Мы шли по трамвайным путям, вы были в желтых ботиночках. Не помните?
— Ботиночки помню, а вас — нет.
— Вы жили на Кирочной, — выложил он свой последний козырь.
— Действительно, я там жила одно время, — признала она без всякого интереса. — Если вы хотите попасть на концерт, я, конечно, могу дать вам контрамарку. Но… В каком году вы слышали меня на сцене?
— Осенью восемнадцатого.
— Тогда не советую приходить. Вы будете разочарованы. Сравнение меня нынешней с той, какой я была, не доставит вам удовольствия.
На вопрос, почему так, она не ответила, и Свечников понял, что настаивать не нужно.
— Вообще-то я к вам по поручению городского клуба эсперантистов, — сказал он. — Меня уполномочили просить вас…
— Вы эсперантист? — перебила она.
— Да, я член правления клуба «Эсперо».
— Это какая-то эпидемия! Все изучают эсперанто.
— Вы тоже?
— Упаси бог! Но могу прочесть на нем две строчки… Бабилоно, Бабилоно, алта диа доно, — продекламировала она каким-то не своим голосом. — Можете перевести?
— Вавилон, Вавилон, святое дело бога, — без труда перевел Свечников.
— Свершение здесь будет уместнее, чем дело. Слово святое тоже не совсем подходит.
— А какое лучше?
— Не святое, а священное. Не обижайтесь, но у вас получилось как-то нескладно. Мне читал эти стихи один знакомый, в его переводе выходило гораздо поэтичнее.
— Ну, — улыбнулся Свечников, — если у вас есть такие знакомые, вы, думаю, не откажетесь выступить в нашем клубе.
— Хотите, чтобы я у вас пела?