Шрифт:
Лев Аскеров
КАЗНЬ
Колчак сидел на полу, вытянув ноги, прислонившись затылком к стене. И оттуда, со стены, его глаза с отстраненной неприязнью смотрели на обрызганные сукровицей голенища своих хромовых сапог. Посасывая разбитую губу, он языком невольно задевал болтавшийся в десне зуб и морщился. Морщился и едва слышно себе под нос напевал:
Солдатушки, бравы ребятушки
Где же ваши деды?
– Наши деды - славные победы,
Вот где наши деды!
И опять распахнулась дверь, и он, продолжая бурчать песенку,
– Член Реввоенсовета Езерский, Николай Ильич.
– Бог мой! Мы удостоились чести, адмирал, - сказал он самому себе по-французски и как мог живо поднялся на ноги.
Труднее было поднять вывихнутую руку и приложить к брови два пальца.
– Честь имею!
– ответил он с достоинством.
– Вас били, адмирал?
– на чистом французском и не без озабоченности спросил Езерский.
Глаза Колчака на какую-то долю секунды выбластнули изумлением - мол, посочувствовал, но в следующее мгновенье оно погасло. Не это главное было сейчас. Сочувствие - всегда ерунда. Всегда пустая вежливость. Но вежливость. "Что ещё нужно в моем положении?" - подумал он, и вспухшие его губы скривились в улыбке.
– Солдаты не бьют. Солдаты - вымещают, Николай Ильич, - четко произнес он.
– Было за что?
– не без иронии и уже на русском спросил Езерский.
– А как же, голубчик!
– подхватил Колчак и неожиданно спросил:
– Господин член Реввоенсовета, Вы знаете, что такое победа?
Езерский опешил. Но Колчак ответил на свой вопрос сам:
– Это когда военачальник меньше всего ценит чужую жизнь. Поражение наоборот. Когда он ее начинает ценить... Первых, оставшиеся в живых, прощают и славят. Вторых - ненавидят. И на них вымещают... Генералы это знают. Не могут не знать. А значит, должны с достоинством принимать и то и другое.
– Ну, если это как-то утешает вас, - развел руками Езерский.
– Такова жизнь, мой дорогой, - с трудом грассируя разбитым ртом, улыбнулся Колчак.
– Может быть... Может быть..., - отзывается Езерский.
– Голубчик, я присяду, с вашего разрешения.
– Сделайте одолжение, Александр Васильевич.
Сев за стол, адмирал, сказав "Простите", приоткрыл рот и, резким движением руки вырвав болтавшийся во рту зуб, бросил его как раскаленный уголек в пепельницу.
– Ых-х, его мать, - по-окопному смачно выругался Колчак.
В глазах его стояли слезы, но он не плакал.
– Еще раз простите, Николай Ильич, - прикладывая платок к разбитым губам, сказал он.
– Александр Васильевич, я пришел сообщить вам..., - начал было Езерский, но адмирал властно поднял руку.
– Не надо! Знаю.
И будто невпопад спросил:
– Мундир дадите?
– Зачем он вам?
– вскинул брови Езерский.
– Я адмирал
– Вы получите мундир, - пообещал член Реввоенсовета.
– Спасибо, голубчик. Кто будет шлёпать?..
– Красноармеец Свиньин.
Колчак разочарованно хмыкнул.
– Свиньин генералом не станет.
– Как знать.
– Надеюсь, дискутировать не станем?
– мягко, по-французски спросил он.
– Не станем, адмирал.
– Отменно. Скажите, любезный, большевики не отменили последнее слово и последнее желание?
– Нет, Александр Васильевич. Что вы хотите?
– Последнее слово я сказал. Осталось желание... Солдатскую кружку водки, мою гитару и - папиросу.
Вынув из кармана коробок богатых сигарет, Езерский - не оборачиваясь к двери - крикнул:
– Жуков! Ко мне!
Тот словно ждал за дверью.
– Товарищ член Реввоенсовета, начальник караула Жуков по вашему приказанию прибыл.
– Адмиралу парадный мундир, его гитару и кружку водки!
Полкружки водки Колчак выпил сразу же. Видимо, чтобы унять зубную боль. И закурил тоже при всех. Сделав несколько затяжек, он потянулся за гитарой.
– Господин Езерский, - снова перешел на французский Колчак,- могли бы вы оставить меня одного. С гитарой, остатком жизни и водочкой...
Пожалуйста...
Езерский замялся. Колчак понял.
– Не оскорбляйте меня подозрением, Николай Ильич.
– Хорошо,- согласился член Реввоенсовета, приказав всем покинуть комнату.
– Рядовой Свиньин!- окликнул красноармейца адмирал.
– Не промажь родимый. Одним выстрелом.
– Есть, ваше высокородие!
– гаркнул красноармеец и смутился, глядя на скуксившихся товарищей.
– И вы ступайте, Николай Ильич,- попросил адмирал.
– Вы поймете, когда надо будет запускать его,- демонстративно сев спиной к двери, адмирал подушечками каждого пальца нежно тронул струны.
Езерский прикрыл за собой дверь.
Переборы струн, доносившиеся из комнаты, сложились в мелодию светлой печали, и вдруг из переливов рокотавшей гитары вырвался и потёк красивый бархатный баритон адмирала:
Гори, гори, моя звезда...
Гори, звезда приветная.
Ты у меня одна, заветная,
Другой не будет никогда...
Караул онемел. Адмирал пел. Романс звучал волшебно. К месту. На излёте жизни. Езерский отвернулся. Прошибла слеза...
Жуков шикнул на хохотнувшего красноармейца. Шикнул и застыл, делая вид, что рассматривает что-то под ногами, чего не было.
Езерский про себя повторял за адмиралом слова романса. Он знал их наизусть. И вот последняя строфа:
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я, и над могилою
Гори-сияй моя звезда...