Казюкас
Шрифт:
Эх, Дуся-Дуся, подумал он, боюсь, я надеруся.
И в два глотка осушил полбокала.
— Между прочим, мы обещали Ксюшке присматривать за тобой, — напомнила Таня.
— За мной не надо присматривать, — заверил Акимов, надеясь, что это так. — А кстати, схожу-ка я позвоню.
Он позвонил домой, трубку сняла Илона. О Боже, — подумал он.
— Читаем Толкиена, — сообщила она. — Ложимся спать.
— Очень мило с твоей стороны, Илонка, — поблагодарил он, стараясь не поддаваться панике. — Прости подлеца.
— Nieko, nieko… Что-то ты разгулялся, Akimovas…
— Это… Ты не права. Сижу в «Стикляй», никого не трогаю.
— Даже так… — Он понял, что она прикуривает сигарету. —
— Очень хорошие девочки, — запротестовал он для порядка.
Он услышал, как она затягивается, увидел ее спелые, красиво очерченные губы.
— Тебе Ксения передает привет и просит много не пить. Скажи, что ты нас любишь.
— Я только что об этом подумал.
Она еще раз затянулась, оценивая ответ, потом сказала:
— Пока, врунишка, — и положила трубку.
Вот так тебе, подумал Акимов, косясь на горделиво скучающего швейцара. Судя по частоте затяжек, в Илоне плескалось не менее пятисот граммов коньяка. И она запросто могла остаться спать в его комнате.
Отпрыгался, парень.
Не надо было о ней трепаться, подумал Акимов. Ты сам все это наколдовал, сам наболтал, трепло, и теперь у тебя ноль шансов. Ноль.
— Ну как? — спросила Дуся.
Он ответил, что все нормально.
— Там Илонка пришла, она и почитает, и уложит, так что можем сидеть, — сообщил он, играя беззаботного оболтуса.
— Ну, слава Богу, — сказала Дуся.
— Все — таки ты неплохо решаешь свои проблемы, — вставила Таня.
— Посмотрим-посмотрим, — пробормотал он. — Давайте в таком направлении и выпьем. Я предлагаю тост за Дусю — девушку моей мечты.
— Прекрасно, — сказала Таня. — За тебя, Дуська!
— За тебя, Дусенька. — Акимов отважно заглянул ей в глаза. — За девушку, которая мне очень понравилась.
— А что, бывают девушки, которые тебе не очень нравятся? — отхлебнув пива, спросила Дуся.
Таня прыснула, Акимов тоже едва не подавился.
— Да, — признался он озадаченно. — Бывают, да.
— А какие девушки тебе не нравятся, Акимов? — спросили девушки.
Он задумался.
— Наверное, такие, — он скорчил гримасу, — душевно черствые. У которых дырочки от гвоздя вместо глаз, а в дырочках щелкают арифмометры. За которыми идет великая сушь, потому что они все и вся выпивают до дна…
— У нас еще есть, — девушки показали бокалы, — мы поделимся с тобой, Акимов.
— Женщина должна аукаться на добро — так, наверное. И она не должна быть сухой изнутри, вот что я вам скажу. В нормальной женщине зло и добро увязают, как мухи в варенье, и от нее пахнет слезой, молоком, а еще нежностью, как от спелой груши. И формами она подобна груше, а не палочке от нее…
— Да ты консерватор, Акимов, — насмешливо удивилась Таня.
— А по-моему, демократ, — возразила Дуся. — Основные параметры заданы, и я бы не сказала, что жесткие… Как минимум треть женского населения в них укладывается.
— Вы обе мне льстите, — огрызнулся Акимов. — Я не консерватор, не демократ, меня лишили избирательных прав, поскольку я всегда голосовал «за», притом, к сожалению, чем угодно, только не руками. И теперь я просто зритель в вашем театре. Преданный, искушенный зритель с третьего яруса…
Официантка принесла еще три пива, прибрала за столом и унесла пустые бокалы. Из еды остались только сырные палочки и блины с икрой, которые все трое, как выяснилось, уплетали впервые в жизни и с большим удовольствием. Девушки розовели в пламени свечки, двоились и улыбались, язычок пламени мерцал в зрачках, порхал по губам, а в мочки ушей пламя стекало янтарными каплями, до которых, казалось, дотронешься, а они прольются. Пиво работало безотказно, доброе пиво, и
— Поделимся? — предложила Таня, указывая на полный Дусин бокал.
— Допивайте, — разрешила Дуся. — Я, кажется, накушалась вашим пивом. Оно сытное, как еда.
Таня по-честному поделилась с Акимовым и приподняла бокал.
— Вкусно кончить, — напомнила Дуся под руку, Таня вздрогнула и едва не выплеснула пиво на стол.
— Новый тост родился!
— Да ну его, — сказал Акимов. — Оставьте местечковым барышням. У меня другой тост.
— Хорошо, — согласилась Таня, — говори свой тост. А этот мы увезем в Москву. Заверните, пожалуйста.
— Один мой приятель… — начал Акимов, когда девушки соизволили успокоиться. — Это любимый тост моего приятеля, замечательного умницы, подававшего большие надежды как поэт еще в те годы, когда все мы были слепоглухонемыми кутятами. Он говорил его в начале крутого, долгоиграющего загула, когда стол еще не заляпан и сверкают ряды бутылок, нарядные, как шеренги кавалергардов перед атакой — хорошо говорю, а? — и народ за столом еще свеж, но уже ангажирован. Говорил после второго, примерно так, бокала шампанского — за минуту до коньяка, за двадцать до водки, за десять часов до похмельных молоточков в мозгу. Не разбег, не полет занимали его, а именно момент отрыва от взлетно-посадочной полосы — очень тонкий, надо сказать, момент: не гульба-пальба, а скольжение в нее и взлет, радикальный отрыв от предшествующих застолью обстоятельств — вот оно, самое восхитительное мгновенье праздника.
Так учил мой приятель, поэтом, кстати говоря, так и не ставший: он поднимал бокал, прислушивался к чему-то в себе — а мы прислушивались к нему — и совершенно непередаваемым голосом восклицал: остановись, мгновенье — ты прекрасно!
— Что-то знакоменькое, — заметила Дуся. — А его фамилие случайно не…
— Не может быть, — перебила Таня. — Люди так долго не живут. Ты, часом, живых динозавров не застал, Акимов?
— Нет, он не Фауст, он умней, — сказал Акимов, переждав очередную вспышку веселья. — Вижу, однако, ваше прискорбное равнодушие к философским дефинициям пития… Ладно. Скажу только, что приятель мой, при всей своей чуткости, никогда не останавливался на третьем бокале. Собственно, он и не задавался такой сверхзадачей. Это самое «вкусно кончить» заложено в нас природой, логикой бытия — он всего лишь пытался обратить наше внимание на кайф настоящего, на прелесть стремления к цели, а не саму цель. Говоря обобщенно — на праздник жизни, а не дату смерти. Потому что, если следовать голой, жесткой логике бытия, цель жизни есть смерть. Но когда мы уже вот так обобщаем, то даже самые прожженные прагматики предпочитают процесс — окончательному результату, верно?