Кенгуру в ночи
Шрифт:
Выходные и вовсе превращались в семейный кошмар. Все трое не знали, чем себя занять. Вот и маялись, глядя друг на друга. Он не маялся и не переживал. Уходил к себе и листал книжку без картинок, пытаясь понять ее смысл. Не общаться же с родителями! Да и о чем? Отцу он глубоко безразличен: есть в паспорте графа и ладно, главное, что не урод и не дочь. Сын. Наследник. Продолжатель фамильных традиций. Больше ничего путного в голову не приходило. И отец уходил под вечер с друзьями. Сын молча провожал его взглядом. Он знал, что и мать его не любит, но изо всех сил старается исполнить
— Хочешь, в цирк пойдем?
— Нет.
— А в театр?
— Нет.
— В кино?
— Нет.
— В гости?
— Нет.
— Доктор, почему он ничего не хочет?
Доктор часами говорил о загадочной детской психике и скрытых желаниях, смахивал в ящик стола деньги и с облегчением прописывал успокоительные капли — на всю семью. В квартире поселился запах валерьянки и пустырника, безразличный для сына и омерзительный для отца.
— А в Планетарий хочешь? — с обреченной надеждой спросила как-то родительница, выпив очередную порцию валерьянки пополам с коньяком. В ее голосе послышались тоскливые нотки: — Там звезды. И они очень красивые.
Звезды. В душе шевельнулось что-то сладкое и мучительное, словно после длительного отсутствия возвратился домой. И неожиданно для себя и для матери он выдавил:
— Хочу!
Мать купила билеты в Планетарий. Он навсегда запомнил свое первое ощущение, когда вошел в зал, уселся в кресло и запрокинул голову в немом, но очень важном вопросе. Звездное небо, напоминающее плащ волшебника, укрыло все вокруг. Стало тепло и уютно. А потом захотелось плакать. Звезды, одна за другой, подсвечивались по указанию виртуального экскурсовода, планеты подмигивали, созвездия складывались в причудливые сочетания. Вот промчался круторогий Телец, проплыла Дева, запутавшись в Волосах Вероники, Рака догнал игривый Лев, которого в свою очередь поразил бесстрашный Персей. И где-то заплакала безутешная Андромеда.
Дыхания не хватало. Он плыл по небу, растворяясь в сверкающих точках: каждая при ближайшем рассмотрении оказывалась неизведанным миром, где были установлены свои собственные законы. На их изучение могла уйти целая жизнь. Его жизнь.
Потом небо стало светлеть, и он увидел безупречную северную панораму, безжизненную и красивую. Но в ней не было звезд.
— Тебе понравилось? — тихо спросила мать. Ее лицо, постаревшее и подурневшее, вдруг волшебным образом преобразилось. Так, наверное, выглядела Пенелопа в тот день, когда швырнула в Одиссея сотканным покрывалом. Мысленно швырнула, конечно. Просто она обрадовалась возвращению мужа.
— Да, — прошептал ее сын. — Звезды, они такие…
— Чудесные?
— Особенные. У них есть все, чего нет у нас. И они не нуждаются в счастье.
Мать с удивлением посмотрела на восьмилетнего сына. Чужой и нежеланный, он вдруг показался ей самым родным. Но ощущение чуда исчезло, как только они вышли из Планетария. Под ногами мокли черно-желтые листья, дул пронизывающий ветер и летели капли дождя. Сын молчал, а она с трудом сдерживала слезы. Когда она совершила единственную и теперь уже не поправимую ошибку? Потом в низу живота ударила резкая,
Мальчик шел, засунув руки в кармане и вспоминая серебряные картинки. Лицо матери, исказившееся от боли и дурных предчувствий, он так и не заметил.
Стеклянный кокон дал первую трещину: в глазах появился осмысленный интерес. Потом он частенько убегал из школы и часами сидел в уютном плюшевом кресле, наблюдая за сверкающими мириадами, с каждым разом принимающие все более причудливые формы. Он придумывал про них истории и мечтал, что когда-нибудь он сможет открыть свою собственную звезду, блестящую, недосягаемую, а потому и прекрасную в своей безупречности.
Одноклассники не разделяли интереса ни к астрономии, ни к астрологии. В школе его прозвали «Белым карликом» — за сутулость, редкие светлые волосы, напоминавшие пух одуванчика, и маленький рост. Учителя ставили снисходительные тройки, не нагружали общественной работой и переводили из класса в класс. Белый карлик им был безразличен. Отец все чаще пропадал на работе, мать меняла одну больницу за другой. И депрессия, как выяснилось, оказалась здесь совсем ни причем.
Однажды он пришел к ней в палату. И с трудом узнал: лица у всех шести женщин были одинаково обреченными и стертыми. В комнате стоял неприятный запах. Он сразу понял, чем пахло. И покраснел.
— Ты умираешь? — бестактно спросил «Белый карлик».
— Нет, — с трудом улыбнулась она. — Просто ухожу. Но тебе, похоже, все равно.
Ему действительно было все равно. Он даже не запомнил, когда она умерла. Просто однажды из дома исчезли все ее вещи и фотографии. В день похорон он сидел в уютном зале Планетария и жадно изучал небесную панораму, где не хватало одной тусклой звездочки, однако вскоре на ее месте появилась друга, яркая, соблазнительная и очень опасная.
В день рождения Карлика — шестнадцатый по счету — отец привел в дом новую жену. Именинник, так и не сумевший подрасти, уткнулся в пышную грудь, обтянутую тонкой черной тканью. Ошалело поднял голову. И встретился с насмешливым взглядом прожженных коричневых глаз:
— Ну, здравствуй, сыночек! Вот ты какой, оказывается… Маленький и…большой. Ты, говорят, любишь звезды и умеешь гадать по руке? Буду звать тебя Белый карликом. Идет?
Стеклянный сосуд лопнул, больно оцарапав сердце.
ГЛАВА 3
— Любовь разбилась, оцарапав сердце! Он меня бросил. Без всяких объяснений. Прямо посреди Амстердама! Мы даже не успели пожениться! Я рыдаю! Нет пределов горю и отчаянью! Эфа, он — предатель! Аморальный тип! Извращенец!
— Кеша!
— …Бисексуал! Эфа, что мне делать?! Я раздавлен!
— Кеша!
— Я растоптан, Эфа! Уничтожен — морально и физически! Я — ноль. Без палочки. И это после всего, что я для него сделал! Я потерял всю свою клиентуру, я оставил карьеру ради любви, я сам признался ему в любви. Я даже потратил свои собственные деньги на эту бессмысленную поездку. О, горе мне, горе!
— Кеша, послушай меня…
— Я надеялся, что он опомнится и приползет на коленях, но он… не опомнился.