Кент Бабилон
Шрифт:
Мы миновали скверик Победы, показался округлый силуэт шестой поликлиники.
– Что ты, Коля! – продолжил сидящий. – Чтоб он хоть раз после рейса под капотом протёр, давление в баллонах проверил?! Да никогда!
– Я, Генчик, тоже был не подарок, – улыбнулся стоящий.
– Не гневи бога, Коля! Такого сменщика, как ты, мне ни в жисть не найти… – почти с отчаянием сказал Генчик.
Супруга отвернулась и, подперев ладонью подбородок, стала смотреть в окно. До неё дошёл, наконец, смысл разговора.
– А ты-то как? – в свою очередь, осведомился
– Что – как?
– Ты ж в автоколонну ушёл, потому что квартиру обещали.
– Ну, обещали…
– И что? Дали?
– Ну… Отдельную – нет.
– Во гады!
– Неженатым, сказали, не положено. В отдельную Слепаков переехал, механик. Ему, говорят, главбух свояком.
– А ты?!
– Я в коммуналку. В комнату, где Слепаков жил.
– И что?
– Двенадцать метров. Свой сарай, кладовка… Лучше, чем в общаге.
– А район?
– Возле держоперы, Рымарская, три.
– Рымарская, три?! Ой, Коля, да за что ж тебе измывательства такие? Дом сырой, с горячей водой всю дорогу перебои, паркет шашелем побило…
– А откуда ты, Генчик, в курсе?
– Отчего ж мне быть не в курсе? Ты Нельку Отрощенко из третьего подъезда знаешь?!
– Конечно, знаю…
– Так вот, тютя! Когда моя пять лет назад на сохранении лежала, я у этой Нельки две недели жил.
…Удар, ещё удар!
Наотмашь – по голове, по уху, по щеке…
Забывший, что жена рядом, Генчик, прикрываясь руками, отворотился от приятеля и повернулся, наконец, к супруге:
– Люся, прости!
Покаемся и мы, встанем на колени перед бедными нашими люсями, обнимем за холодные лодыжки, повинимся в полный голос: «Люся, прости…».
Стоп! Отменяется.
Полнолуние
Вспомнилась ещё одна Люся… У меня заканчивался отпуск, я возвращался из Туапсе, где отдыхал с Мариной и нашим сыном Митькой. Возвращался один. У Марины с Митяем ещё не закончились каникулы. Жена моя к тому времени поставила крест на своём инженерстве и, повинуясь материнскому инстинкту, устроилась в школу, где учился наш Митяй – преподавать черчение. И по новой пошла грызть гранит науки – в заочный педагогический, на физмат.
…В купе со мной ехали молодожёны – Люся Борисовна и Пётр Тимофеевич. Оба не первой молодости.
Получив постельное бельё, молодожёны сразу начали играть в «балду».
Игра, в принципе, несложная. Чтобы ты, читатель, понял, в чём суть, давай попробуем разок сразиться.
Ты и я будем называть по одной букве, и, на ком кончится слово, – тот проиграл.
Итак, я начинаю – «з». Твоя очередь. Допустим, ты говоришь «и».
Понятно. А теперь скажи, куда ты её пристраиваешь. Спереди? Или сзади?
Ах, спереди?! Значит, получилось «из».
Существительного такого нет, на тебе слово не закончилось. Наступает очередь моя. Я на некоторое время задумываюсь и, перебрав какое-то количество вариантов (ИЗмена, ИЗнанка, ИЗобличение, вИЗг, мИЗансцена, ИЗгнание, эгоцентрИЗм), добавляю в конец букву «ю». Итак: «изю».
Ай
Изящно, непотопляемо!
Ни во что, кроме «изюма», ты этого «изю» не превратишь.
«Изюм», естественно, оканчивается на тебе, поэтому ты проиграл.
Нет?!
Не проиграл?
Ты говоришь не «м»? Ты говоришь «б»?!
Ну, б… Извини, но тогда получится не «изюм», а «изюб».
А на «изюб» – слов нет. Ты таки проиграл!
Ах, есть?! «Изюбрь»? Это что ещё такое? Олень?.. Тогда на твоё «изюб» я отвечу: «Изюбрь». И тебе останется лишь поставить мягкий знак в конце слова.
Как это «нет»?
Проиграл я?!
Потому что говорил, что слов с «изюб» не существует?
Не будь мелочным, мыслитель! Неважно, кто выиграл. Важно, что ты «въехал».
Люся Борисовна и Пётр Тимофеевич сидели бок о бок на нижней полке и под стук колёс, глядя друг другу в глаза, шептали:
– С…
– Ст…
– Стр…
– Остр…
– Остра…
– Достра…
– Адостра…
– Адострас…
– Адостраст…
– Адострасти…
– Адострастие…
– Ладострастие…
– Сладострастие!
Всё отдам!..
Иногда эти голубки делали вид, будто забывают о моём присутствии. Я пулей выскакивал из купе. Некоторое время спустя Люся приходила за мной в тамбур и, как ни в чём не бывало, интересовалась, «куда это вы пропали, мы уже начали волноваться…». Я докуривал очередную сигарету и возвращался. Они угощали меня пепси-колой, которой везли целых два ящика (достать пепси в Харькове было невозможно, а в Туапсе её было навалом), и грецкими орехами. Угощали – то ли в знак благодарности, то ли в качестве компенсации за причиняемые неудобства.
Поезд наш был не скорый и останавливался у каждого столба. На какой-то станции (кажется, Лабинск) кривенькая бабулька торговала отварной картошкой – парующей, крупной, рассыпчатой. На обрывок газеты, из ведра, она выкладывала пять-шесть белоснежных картошин, добавляла кусочек масла и мокрый солёный огурец. Бабуля сеяла «разумное, доброе, вечное». На картошке отпечатывался газетный текст. Перед съедением каждую картошину можно было прочитать. Удовольствие стоило рупь.
Мне достался кусок газеты со статьёй «Из зала суда». В нём рассказывалось об акушере Краснодарского роддома № 2, который промышлял криминальными абортами. Фамилия акушера была – Вытягайло. Я показал этот «шедевр» попутчикам. Посмеялись. Разговорились.
Оказалось, они ездили не в отпуск, а в командировку. Оба трудились в Харпромбуме. И в Туапсе утрясали какой-то вопрос с субподрядной организацией.
Умеют же люди устраиваться, подумал, грешным делом, я.
Море, солнце, проезд, гостиница – всё за казённый счёт.
Хотя сам я, если честно, уже не помню, когда отдыхал за свои. Но обо мне потом. Не для того завладел я твоим вниманием, читатель, чтобы втюхивать майсы про свои отпуска. Я врулю тебе это чуть позже, через десяток-другой страниц.