Кэтрин
Шрифт:
– А не обогнала ли тебя дорогой женщина на вороном коне с притороченным к седлу мешком золота?
– спросил возница, уже приготовившись забраться на козлы.
– Словно бы нет, - сказала мисс Кэтрин.
– А следом за нею всадник на таком же коне - нет, не видела? В Бирмингеме сейчас дым коромыслом из-за этой женщины. Говорят, она отравила за ужином девять человек и задушила немецкого князя в его постели. А потом выкрала у него двадцать тысяч гиней золотом и ускакала на вороном коне.
– Стало быть, это не я, - простодушно сказала мисс Кэт.
– У меня всего только три шиллинга и четыре пенса.
– Да, едва ли это ты, - что-то я у тебя мешка с золотом не приметил.
– Уж будто, - сказала мисс Кэт, краснея от удовольствия.
– Уж будто вы и вправду так думаете.
– Красотка наша сумела бы оценить комплимент даже по дороге на виселицу; и переговоры закончились тем, что мисс Кэтрин вошла в дилижанс, где хватило бы места на восьмерых, а пассажиров пока было всего трое или четверо.
Нужно было прежде всего придумать что-то для удовлетворения любопытства последних; и мисс Кэт справилась с этой задачей на удивленье легко, принимая во внимание ее молодость и ее скудное образование. Будучи спрошена, куда она держит путь и почему очутилась в столь ранний час одна у проезжей дороги, она рассказала целую историю, весьма складную и убедительную, которая вызвала у слушателей большой интерее; а один из них, молодой человек, успевший разглядеть под капюшоном лицо мисс Кэтрин, тут же принялся весьма галантно за ней ухаживать.
Однако сказалось ли утомление после минувшего дня и сменившей его бессонной ночи или несколько глотков опия, выпитых накануне, оказали вдруг свое запоздалое действие, но только мисс Кэт внезапно почувствовала жар, дурноту и необыкновенную сонливость; и долгие часы путешествия провела в полузабытьи, к немалому сожалению своих спутников. Но вот "Дилли-Джонс" добрался наконец до трактира, где заведено было делать остановку на несколько часов, чтобы лошади и люди могли отдохнуть и поесть. Возня путешественников и голос трактирного слуги, радушно приглашающего их к обеду, разбудили мисс Кэтрин. Молодой человек, плененный ее красотой, любезно предложил проводить ее в дом; и она, опираясь на его руку, вышла из кареты.
Дорогой он нашептывал ей нежные речи, и, должно быть, ее внимание было отвлечено ими; а возможно, она слишком ушла в свои мысли или не вполне очнулась от сна, лихорадки и действия опия, - во всяком случае, она не разглядела, куда идет; не то предпочла бы, верно, остаться в карете, невзирая на голод и нездоровье. Ибо трактир, порог которого она готовилась переступить, был тот самый "Охотничий Рог", откуда она бежала в начале нашей повести; и хозяйкой там теперь, как и тогда, была ее родственница, бережливая миссис Скоур. Последняя, увидев даму в нарядном плаще с капюшоном, опирающуюся, словно бы от слабости, на руку джентльмена приятной наружности, решила, что это муж и жена, и притом не простого звания; и, всячески выказывая свою особую о них заботу, повела их через общую комнату в отдельное помещение, где усадила даму в кресло и спросила, что ей подать выпить. Меж тем Кэтрин, уже понемногу оправившись, при первом же звуке хорошо знакомого голоса поняла, что произошло; и потому для нее не было неожиданностью, когда услужливая трактирщица, настояв после ухода ее спутника на том, чтобы снять с нее плащ, тут же от изумления уронила его на пол, воскликнув:
– Силы небесные, да это же наша Кэтрин!
– Я совсем больна, тетушка, и очень устала, - сказала молодая женщина.
– Мне ничего не нужно, только бы поспать часок-другой.
– Спи сколько хочешь, душенька, дай только напою тебя горячим молоком с вином и пряностями. Видно по тебе, что ты больна, вон даже с лица спала. Ах, Кэт, Кэт, ну что за жизнь у вас, у знатных дам. Ведь вот, хоть
– И, подкрепив эту прочувствованную речь двумя или тремя поцелуями, принятыми мисс Кэтрин с некоторым недоумением, миссис Скоур отвела дорогую гостью к тому самому ложу, на котором год назад провел ночь граф Гальгенштейн, собственноручно раздела ее, уложила, заботливо подоткнула одеяло, неустанно восхищаясь каждой снятой с нее вещью, а заметив, что в кармане у нее ничего нет, кроме трех шиллингов и четырех пенсов, лукаво подмигнула со словами: - Нужды нет, капитан обо всем позаботится.
Мисс Кэт не стала рассеивать ее заблуждения - ибо, конечно же, миссис Скоур заблуждалась, вообразив, что хорошо одетый джентльмен, вышедший вместе с Кэт из дилижанса, и есть граф Гальгенштейн; а надо сказать, до нее время от времени доходили сильно преувеличенные слухи о богатстве и роскоши его домашнего обихода, что побуждало ее относиться к племяннице с почтительным уважением, как к знатной госпоже. "Она и есть знатная госпожа", - объявила миссис Скоур несколько месяцев назад, впервые услышав эти соблазнительные россказни, - ее ярость по поводу бегства мисс Кэтрин уже поостыла к той поре. "Девочка жестоко поступила, покинув меня; но ведь она теперь все равно что графиня, а потому заслуживает прощения".
Соображения эти были изложены доктору Добсу, имевшему обыкновение вечерком выкуривать трубочку и выпивать кружку пива в "Охотничьем Роге", - и вызвали решительное его осуждение. Почтенный священнослужитель строго заметил, что корыстный расчет, - если таковой имел место, - лишь усугубляет вину мисс Кэтрин и что, будь она даже княгиней, он, доктор Добс, больше никогда не скажет с нею ни слова. Миссис Скоур сочла доктора чересчур уж нетерпимым и даже высказала свое мнение вслух; она принадлежала к той породе людей, что питает величайшее уважение к преуспевшим и глубоко презирает неудачников. Оттого-то и сейчас, воротясь в общую комнату, она с любезной улыбкой подошла к джентльмену, в сопровождении которого Кэтрин появилась в харчевне, и, низко присев перед ним, поблагодарила за честь, оказанную "Охотничьему Рогу", после чего доложила, что миледи просит милорда извинить ее, но, будучи утомлена путешествием, к обеду не выйдет, а предпочитает отдохнуть час-другой в постели.
Эта речь крайне удивила милорда, который был вовсе не лорд, а ливерпульский портной, ехавший в Лондон поглядеть новые моды; однако он только усмехнулся и не стал разуверять трактирщицу, и та, весьма довольная, отправилась хлопотать по хозяйству.
Но вот истекли два или три часа, отпущенные на обед со щедростью, свойственной тем временам, и кучер стал торопить пассажиров, напоминая, что впереди еще двенадцать миль пути; лошади, добавил он, отдохнули и уже запряжены в карету. Тем временем миссис Скоур, к большому своему удовольствию, убедилась, что племянница не на шутку больна и горит в лихорадке, а стало быть, есть надежда, что прибыльные постояльцы задержатся надолго; и, выйдя вперед, она с почтительно-скорбной миной обратилась к ливерпульскому портному:
– Милорд (я ведь сразу узнала вашу милость), прибывшей с вами даме так неможется, что просто грех поднимать ее с постели; не прикажете ли распорядиться, чтобы кучер отвязал ваши и ее сундуки, и постлать вам на ночь в соседней комнате?
К большому удивлению трактирщицы, ее речь была встречена дружным взрывом хохота.
– Сударыня, - сказал тот, к кому она относилась, - я не лорд, а портной и суконщик, что же до молодой особы, о которой вы говорите, то я ее до сего дня и в глаза не видал.