Кэтрин
Шрифт:
Немного времени потребовалось прапорщику, чтобы с легкостью, свойственной его доблестной нации, распугать всех прочих гостей и обратить их в бегство. Ретировалась и хозяйка, смущенная его любезностями; один хозяин остался на посту - и то лишь потому, что думал о своей выгоде, - и с досадой слушал пьяные речи постояльца. Не прошло, однако, и часу, как весь дом был разбужен оглушительным грохотом, криком, руганью и звоном бьющейся посуды. Выскочила на шум хозяйка в ночном наряде, прибежал конюх Джон с вилами, поспешили сверху кухарка и два или три постояльца и увидели, что хозяин с прапорщиком барахтаются на полу, причем парик последнего тлеет в очаге, издавая весьма странный запах, а большая часть собственных его волос зажата в руке хозяина, который тянет их вместе с головою к себе, чтобы удобнее
Дерущихся поторопились разнять; но как только остыл жар схватки, прапорщик Макшейн сделался нем, бесчувствен и неспособен к передвижению, и давешнему противнику пришлось отнести его в постель. Шпагу и пистолеты, отстегнутые им ранее, заботливо положили рядом, после чего приступили к проверке карманов. Двадцать гиней золотом, большой нож, употреблявшийся, должно быть, для нарезки хлеба и сыра, крошки того и другого да картуз с табаком в карманах панталон, а за пазухой голубого мундира куриная ножка и половина сырой луковицы - таково оказалось наличное имущество прапорщика.
Само по себе это имущество не вызывало подозрения; но тумаки, полученные трактирщиком, укрепили в нем и в его жене недоверие к гостю; и они решили, дождавшись утра, известить мистера Хэйса о том, что в трактире остановился человек, приехавший на лошади его сына. Конюх Джон чуть свет отправился исполнять поручение; по дороге он разбудил судейского клерка и поделился с ним возникшими тревожными догадками; клерк решил посоветоваться с местным пекарем, который всегда вставал рано; и дело кончилось тем, что клерк, пекарь, мясник и двое мастеровых, собравшихся было на работу, все поспешили в трактир.
Итак, покуда бравый Макшейн спал крепким, безмятежным сном, который в этом мире доступен лишь невинным младенцам и пьяницам, и нос его приветствовал утреннюю зарю ровным и мелодичным посвистом, вокруг него плелась сеть коварного заговора; и когда в семь часов утра он наконец проснулся и сел в постели, то увидел справа и слева от себя по три вооруженных фигуры, вид которых не сулил ему ничего хорошего. Один из незнакомцев держал в руке жезл констебля и, хотя ордера у него не было, выразил намерение арестовать мистера Макшейна и немедля препроводить его к судье.
– Эй, послушайте!
– вскричал прапорщик, подскочив на месте и прервав на середине долгий звучный зевок, которым ознаменовался для него переход в бодрствующее состояние.
– Нельзя задерживать человека, когда дело касается жизни и смерти. Клянусь, тут вопрос чести.
– Откуда у вас эта лошадь?
– спросил пекарь.
– Откуда у вас эти пятнадцать гиней?
– спросил трактирщик - пять золотых монет уже каким-то образом растаяли в его руках.
– Что это у вас за идолопоклоннические четки?
– спросил судейский клерк.
Мистер Макшейн, сказать по правде, был католик, но ему вовсе не хотелось в том признаваться; ибо в описываемые времена католичество было не в почете.
– Четки? Мать пресвятая богородица, отдайте мне их сейчас же! воскликнул он, всплеснув руками.
– Эти четки благословил сам его святейшество па... мм, то есть я хотел сказать, что эти четки - память о моей маленькой дочурке, которую господь прибрал на небо; а что до денег и лошади, то джентльмену, сами понимаете, без того и другого никак нельзя пускаться в дорогу.
– Но иные джентльмены пускаются в дорогу, чтобы раздобыть и то и другое, - рассудительно заметил констебль.
– Сдается нам, эта лошадь и эти деньги не были приобретены честным путем. Если господин судья поверит вашим словам - что ж, тогда, само собой, и мы поверим; но только нам известно, что в округе пошаливают, так вот не из тех ли вы, часом, шалунов.
Все дальнейшие возражения и угрозы мистера Макшейна ни к чему не привели. Сколько он ни уверял, что доводится двоюродным братом герцогу Лейнстеру, состоит в офицерском чине на службе ее величества и связан теснейшей дружбой с лордом Мальборо, дерзкие насильники и слушать не хотели его объяснений (подкрепленных, кстати сказать, самой
Когда сей почтенный муж спросил, что именно вменяется в вину арестованному, насильники на миг растерялись, ибо, собственно говоря, ни в чем его обвинить не могли; и буде бы прапорщик разумно промолчал, предоставив им изыскивать в его действиях состав преступления, судья Балланс, верно, тут же отпустил бы его, а клерка и трактирщика сурово разбранил бы за то, что они задержали честного человека без должных поводов.
Но прапорщик по природе своей не был склонен к разумной осторожности; и хотя никаких обвинений против него так, в сущности, и не нашлось, он сам наговорил предостаточно, чтобы заставить усомниться в своей личности. Будучи спрошен об имени, он назвался капитаном Джералдайном и сказал, что едет через Бристоль в Ирландию в гости к герцогу Лейнстеру, своему двоюродному брату. Он тут же пригрозил сообщить герцогу Мальборо и лорду Питерборо, своим ближайшим друзьям и бывшим боевым командирам, о том, как с ним тут обошлись; а когда судья Балланс - старичок с хитрецой и притом почитывавший газеты - пожелал узнать, в каких сражениях он участвовал, доблестный прапорщик наобум назвал две знаменитые битвы, имевшие место на одной неделе, одна в Испании, другая во Фландрии, и прибавил, что получил тяжелейшие раны в обеих; и в конце концов в протоколе его допроса, который велся клерком, записано было следующее: "Капитан Джералдайн, рост шесть футов четыре дюйма; худощав; нос имеет весьма длинный и красный, волосы рыжие, глаза серые; говорит с сильным ирландским акцентом; приходится двоюродным братом герцогу Лейнстеру и состоит с ним в постоянном общении; не знает, есть ли у его светлости дети; не знает, где его лондонская резиденция; не может описать его наружность; близко знаком с герцогом Мальборо и, служа в драгунском полку, участвовал в сражении при Рамильи; около того же времени был с лордом Питерборо под Барселоной. Лошадь, на которой он прибыл, одолжена ему приятелем в Лондоне три недели тому назад. Питер Хобс, трактирный конюх, клянется, что видел означенную лошадь на конюшне тому четыре дня и что она принадлежит Джону Хэйсу, плотнику. Не может объяснить происхождения пятнадцати гиней, обнаруженных при нем трактирщиком; говорит, что их было двадцать; говорит, что выиграл их в карты в Эдинбурге две недели назад; говорит, что путешествует для развлечения; в то же время говорит, что едет в Бристоль по делу, которое есть вопрос жизни и смерти; вчера, в присутствии нескольких свидетелей, говорил, что направляется в Йорк; говорит, что обладает независимым состоянием, что у него крупные поместья в Ирландии и сто тысяч фунтов в Английском банке. Не имеет на себе ни рубашки, ни чулок, одет в мундир с меткой "С. С.". Внутри его ботфортов написано "Томас Роджерс", а на подкладке шляпы "Преподобный доктор Сноффлер".
Доктор Сноффлер был жителем города Вустера и недавно поместил в листке "Держи вора!" объявление с перечнем вещей, похищенных из его дома. На это мистер Макшейн возразил, что шляпу ему подменили в трактире, куда он прибыл в шляпе с золотым галуном, и готов подтвердить это под присягой. Однако нашлись свидетели, в свою очередь готовые подтвердить под присягой, что это неправда. Словом, еще немного, и он угодил бы в тюрьму за кражи, которых не совершал (ибо что касается шляпы, то она была куплена им у какого-то посетителя "Трех Грачей" за две пинты пива), - казалось, это уже неминуемо, но тут появилась старшая миссис Хэйс, и ей-то прапорщик был обязан тем, что сохранил свободу.
Когда трактирный конюх прибыл на серой лошади в дом Хэйсов, старого плотника уже не было дома; жена же его, выслушав привезенное известие, немедленно потребовала, чтобы к седлу была пристроена для нее подушка, и, взгромоздясь на эту подушку у конюха за спиной, приказала ему скакать что есть мочи к дому судьи Балланса.
Задыхаясь от спешки и волнения, вбежала она в комнату, где сидел судья.
– Ах, ваша честь, что вы хотите делать с этим достойным джентльменом? воскликнула она.
– Ради всего святого, отпустите его! Тут каждая минута дорога - у него важное дело - речь идет о жизни и смерти.