КГБ
Шрифт:
Разведывательная карьера Гордиевского достигла своей вершины в 1985 году. К этому времени он работал на СИС уже одиннадцать лет, а репутация его в Центре была как никогда высока. Возглавляя линию ПР и будучи заместителем начальника лондонской резидентуры с 1983 года, он регулярно отправлял в Москву сводки по политическим вопросам и неизменно получал благожелательные отзывы. Его консультации Горбачеву во время декабрьского визита 1984 года упрочили его положение в Лондоне. В январе 1985 года Гордиевского вызвали в Центр и сообщили о назначении его лондонским резидентом. К своим обязанностям Гордиевский должен был приступить в мае, когда бывший тогда резидентом Леонид Ефремович Никитенко возвратится в Москву. В этот
17 мая 1985 года, в пятницу, Гордиевскому в Лондон пришла телеграмма с указанием прибыть в Москву для официального утверждения в новой должности. Только уникальные способности и живучесть Гордиевского позволили ему пережить последующие события. Иначе мы бы никогда не держали в руках эту книгу. В самой телеграмме ничего подозрительного не было, правда, уж больно срочно его требовали в Москву. Гордиевскому сообщили о предстоящей встрече с Виктором Михайловичем Чебриковым, председателем КГБ и членом Политбюро, и генералом Владимиром Александровичем Крючковым, который уже много лет возглавлял Первое главное управление. Позже, в 1988 году, Крючков сам возглавил КГБ. Телеграмма произвела сильное впечатление на тогдашнего советского посла в Лондоне, неуправляемого Виктора Ивановича Попова. Сразу забыв их прежние стычки, он расплылся в улыбке и по-отечески стал советовать Гордиевскому, как держать себя на встречах в Москве.
Шестое чувство разведчика подсказывало Гордиевскому, что дело было неладно. Вглядываясь в телеграмму, он почувствовал, что ладони стали липкими и в глазах потемнело. Вскоре после его разговора с Поповым пришла вторая телеграмма, в которой сообщалось о предмете предстоящей беседы с Чебриковым и Крючковым. Гордиевский чувствовал, что в Москве его ждет хитро замаскированная западня. Он пытался убедить себя, что двойная жизнь сделала его подозрительным, а в Москве ничего, кроме лавров, его не ожидает. Профессиональная гордость агента британской службы заставила его подивить в себе подозрения и вернуться в Москву.
18 мая, суббота, был одним из самых суетных дней для Гордиевского за все три года работы в Лондоне. Ему надо было подготовиться к отъезду, составить информационные материалы для Чебрикова и Крючкова и передать пять тысяч фунтов нелегалу. Техник резидентуры изготовил из папье-маше полый кирпич, в который должны были поместиться двести пятьдесят двадцатифунтовых банкнот в целлофановом пакете. Гордиевский положил кирпич в пластиковый пакет и пошел гулять со своими дочерьми, Марией и Анной, поиграть в парке Корамз Филдз, в Блумсбери, неподалеку от известной детской больницы на Грейт Ормонд Стрит. Играя с дочерьми, Гордиевский незаметно обронил кирпич в густую траву между дорожкой и забором на северной стороне парка.
В воскресенье утром, 19 мая, посольский форд «Гранада» забрал Гордиевского из его квартиры на Кенсингтон Хай Стрит в аэропорт Хитроу. Поскольку поездка в Москву предполагалась недолгой, его семья осталась в Лондоне. В московском аэропорту Шереметьево он первый раз отчетливо почуял неладное. Пограничник на паспортном контроле долго листал его зеленый диппаспорт, а затем в присутствии Гордиевского позвонил и доложил о его прибытии. Немного удивило, и то, что его не приехали встречать, хотя, как он позже узнал, машину отправили, но она ждала его у другого терминала. Гордиевский взял такси. В машине уже сидели два человека, как оказалось, западногерманских дипломата, которые возвращались к себе на квартиру. Когда Гордиевский представился им как советский дипломат, немцы страшно заволновались и потребовали везти их прямо в посольство, видимо, опасаясь ловушки. Гордиевский тогда подумал, не посчитает ли наружное наблюдение КГБ у посольства подозрительным его поездку с двумя немцами.
Когда Гордиевский, наконец, добрался до своей квартиры на Ленинском проспекте, 109, он увидел, что ее обыскивали, даже не успев открыть дверь. Он и жена Лейла всегда закрывали дверь на два замка из трех. В этот раз были закрыты все три. «Обычное дело,» — подумал Гордиевский. В техническом отношении специалисты КГБ по обыскам были безупречны, но имели дурную славу
На следующее утро, в понедельник, 20 мая, младший офицер КГБ Владимир Чернов, которого за два года до этого английские власти выставили из страны, приехал к Гордиевскому на своей «Ладе», чтобы забрать его в ПГУ, расположенное в Ясенево, недалеко от кольцевой дороги. Там Гордиевского посадили в свободной комнате Третьего отдела. Гордиевский осведомился об обещанной встрече с Чебриковым и Крючковым и услышал в ответ: «Вам сообщат, когда они смогут принять вас.» Целую неделю ничего не происходило. Гордиевский ежедневно сидел на телефоне до восьми вечера, ожидая вызова, но в ответ слышал лишь отговорки. У Крючкова, якобы, очень загруженная неделя и много заседаний в руководстве комитета и ЦК, а Чебриков не может с ним встретиться, пока Гордиевский не переговорит с Крючковым. Так и сидел он, убивая время шлифовкой своих сообщений по Британии да выверяя данные по британской экономике и вооруженным силам.
Грибин уговаривал Гордиевского поехать на выходные с ним и женой на дачу КГБ. Но, к явному неудовольствию Грибина, он отказался, сославшись на то, что должен встретиться с матерью и сестрой. Все выходные прошли за разговорами о семье Гордиевского в Лондоне. Мария ходила в первый класс церковно-приходской школы на Кенсингтон Хай Стрит, и Гордиевский рассказывал матери и сестре, как хорошо она говорит по-английски. Он вспомнил, что однажды дочь, придя из школы, блестяще прочитала «Отче Наш».
Вторая неделя пребывания Гордиевского в Москве была более насыщена событиями. 27 мая около полудня ему в Третий отдел позвонил заместитель начальника ПГУ генерал Грушко и вызвал на важное совещание по новой стратегии проникновения в британские структуры на высшем уровне. На черной «Волге» Грушко они отправились на дачу КГБ в нескольких километрах от здания ПГУ, где их уже ждал накрытый стол. «Как насчет выпить?» — спросил Грушко. Гордиевский поколебался, вспомнив о горбачевской антиалкогольной кампании. Но поскольку Грушко, похоже, был намерен выпить, он согласился. Официант принес бутылку армянского коньяка и наполнил рюмки. К удивлению Гордиевского, Грушко стал расспрашивать его о семье. Не успели они покончить с закусками, к ним присоединились генерал Голубев и полковник Буданов из Управления К (контрразведка), отвечавший за расследование внутренней утечки информации. На столе появилась вторая бутылка коньяка, и из нее наполнили рюмку Гордиевского. Выпив, он сразу почувствовал, что в коньяке был наркотик. «У меня было чувство, что я — это какой-то чужой человек,» — позже вспоминал Гордиевский. Он начал безудержно говорить. Внутренний голос предостерегал его, но самоконтроль был почти утерян. Повернув голову, Гордиевский увидел, что Грушко выходит из комнаты. Голубев и Буданов остались. Посыпались вопросы.
Гордиевского расспрашивали о перебежчиках из КГБ, в частности, о завербованном французами агенте по кличке «Фарвелл» (Прощание), работавшем в Управлении Т (научно-технический шпионаж), и которого двумя годами ранее ликвидировали. Затем вопросы стали более конкретными. «Как вы могли позволить дочери читать „Отче Наш“? — неожиданно спросили его. Гордиевский говорил себе: „Меня накачали, и я это знаю. Мне трудно собраться, но они, значит, прослушивали разговоры с матерью и сестрой. Они поставили в квартире подслушивающие устройства.“ Потом Гордиевского стали расспрашивать о книгах Солженицына и других, которые лежали у него под кроватью. „Как вы могли везти через границу эту антисоветчину?“