Киндернаци

Окопенко Андреас

Желтое, с летом навсегда распрощавшееся солнце — отныне и навек солнце школьных уроков — высвечивает на голове Лодовика желтую прядь, пожалуй, это даже изобличает ее химическую высветленность. Только что прозвенел звонок с урока, а Лодовик уже дерзко распевает в солнечных лучах, взобравшись на осино-полосатый учительский подиум, готовый под недреманным оком нашей валькирии — хранительницы классного журнала в любую минуту быть низверженным, распевает со всякими выкрутасами, смешно изображая инструменты оркестра:

В каком-то баре, в Сент-Луисе В оркестре негры-молодцы, И пляшет негритянка, Лихая голоштанка.

До Османа — совершенно немыслимая вещь!

Тут негр к ней подбегает И

п… ей…

Входит наша Блюте.

…утирает.

Затем, разумеется, после положенного «Хайль Гитлер — Хайль Гитлер», вызывается на заклание первый агнец, причем — что очень гуманно — подготовленный: к доске идет Витров, чтобы сделать доклад, — это задание предназначено для развития устной речи.

Витров выступает с докладом об основах и современном состоянии астрономической науки. Увлекшись, он вкладывает в свой рассказ все больше пыла, его речь убыстряется, он запутывается в фантазиях на тему возникновения и гибели миров и наконец понимает, что не успеет закруглиться, даже если бы ему предоставили для доклада все время сдвоенного урока. Тут он дергает парашютное кольцо и, спустившись в суховатую сферу астрофизики, делает из существования электронного микроскопа скоропалительный вывод, что скоро появится и электронный телескоп, который тоже, конечно, будет изобретен немцами, а может быть, работа над его созданием уже в полном разгаре, и когда это состоится, то будет бесповоротно доказана вся нелепость диких теорий еврея Эйнштейна; тут Осман встает, поднимает руку и громко, не дожидаясь разрешения, заявляет:

— У меня возражение!

— Пожалуйста, я слушаю, — вежливо отвечает ему Витров.

— Ссылка на расовое происхождение великого физика Эйнштейна представляет собой необъективный аргумент. Если ты можешь опровергнуть теорию относительности, то опровергай ее; я, например, в ней недостаточно разбираюсь.

Валькирия Блюте обращает свой взор на Османа, охваченного благородным, но хорошо сдерживаемым гневом; Витров и его мысли превращаются в негодную бумажонку, которую взяли и скомкали; или: спасительное кольцо идеологии, за которое он рванул, оторвалось и осталось у него в руке, так что он шмякнулся пузом и лежит в пыли арены.

— Ты выбрал чересчур сложную тему, — говорит Блюте красной как рак девчонке Анчи и переходит к новой теме — немецким диалектам.

Витров был утешен. Ему сказали, что приведенный им пример венского диалекта в его произношении скорее получился похожим на один из немецких диалектов рейха: у него твердый приступ, чистые и краткие гласные, рубленые фразы, а также отсутствует характерная певучесть, вместо которой слышны лишь логические ударения, в конце фраза резко обрывается. Сегодня он второй раз подряд краснеет, но теперь уже от гордости. Оказывается, Витров, так и не сумевший приспособиться к венскому диалекту настолько, чтобы он звучал у него естественно, все еще страдающий от насмешек, которыми его все эти годы осыпали товарищи, на самом деле — представитель господствующего народа, он что-то вроде берлинца, и это суждение подтверждено не кем попало, а настоящей валькирией! Одинаковая отрывистая четкость походки и речи, отрывистая четкость в том, как лечь и как встать; вот — четко переоделся и четко выполнил физкультурные упражнения. Нет во мне того обаяния, которое есть у тех, кто свингует с ленцой, жует резинку; я всегда буду всех ошарашивать своей резкостью. Как раз за это меня и будут любить, за это я и сегодня уже любим и что-то значу, как в давние времена, когда я слыл образцовым учеником в иной стране, не вашей.

При печальном свете желтого солнца школьной неволи нам выдается задание, чтобы дома при печальном свете желтого солнца нам не игралось и не скучалось; велено проработать рассказ «Слепое повиновение, или Живой труп», предварительно дано краткое объяснение этого выражения; на войне мы не должны просто слепо выполнять приказы, точно живые трупы, а вести себя как живые люди, сознающие, за что они воюют, и думать головой так же, как наши фюреры, чтобы не получалось, как поют про нас американцы: «левой-правой, левой-правой, Гитлер знает для чего, а Америка далеко». А отсюда получается удачный переход к краткой, заключительной части урока словесности, в качестве которой служит краткое и четкое обращение одного из руководителей молодежной организации Артура Аксмана, Лодовик, которому поручено прочитать ее вслух по хрестоматии, ошибается на одном слове, так что получается: «Мы, молодежь, — гранаты будущего».

Эпизод 34. Конец июня 43-го

Рисунки с негритятами. Уже совершенно ясно, что, дойдя до аммонитов, белемнитов, всей этой высохшей, карстовой, симпатичной улиточно-ракушечной

мелочи, всех этих невоенных окаменелостей, этих незамысловатых вещей из животного мира, мы, обитатели унылых пригородных школьных бараков, выходящих на кашляющие белой пылью площадки, вступили в лето, и лето еще только начинается, и для нас настал праздник последнего школьного дня. А потом еще дело — набирай вечно непослушным рейсфедером жирную, уже загустевшую чертежную тушь и выводи на большом листе чертежной бумаги, но на этот раз не чертеж, а, себе на забаву, неожиданно шутливый рисунок с веселыми негритятами; так гениально наш учитель черчения Рихткопф, по прозвищу Башка, решил спущенную сверху во все школы рейха обязательную тему «Германия должна стать больше». Всех нас вполне устраивал такой способ увеличения Германии. И чего только не вытворяли на наших рисунках черненькие закорючечные человечки (мужчины и женщины), негритянское население наших будущих колоний! Вот это веселье так веселье, подходящее для летнего дня! В пятьдесят минут тут, конечно, было не уложиться: «Пожалуйста! Мы хотим, чтобы фильм продолжался дальше: показать, как они лепят горшки, куют железо, как прячутся в своих хижинах (Дичка шепотом, но и не слишком тихо, произносит, что скажут негритянки по случаю визита в новые колонии министра пропаганды Геббельса: „В лес бегите, торопитесь, от беды там схоронитесь!"), как они помогают друг другу разрисовывать черной тушью черные лица и как пьют из закорючечных черных кувшинов закорючечную черную воду какая же это воля-вольная!» И не отдает ли все это после свежеопубликованных нюрнбергских расовых законов легким душком нарушения расовой чистоты? Мне кажется, что там, где речь идет о цыганах и неграх, все страшно, как в случае с евреями. Мне представляется, что в колониях негры спокойно могут быть черными и в этом не будет никакого преступления, мы их любим, мой папа хотя и не является членом национал-социалистической организации, однако состоит в Немецком колониальном союзе, после нашей победы он с нами, может быть, туда и уедет, чтобы как неутомимый искатель приключений слепить из глины и черепков моего чертежа новое большое Хозяйство; в довершение картины я нарисовал кружок крааля для закорючечных черных коров, на гербе разместилось несколько звездочек — поскромнее, чем у американцев, но ведь недаром говорят: «лиха беда начало». Вот и все — я даже не заметил, как время пролетело; и стою уже на пыльной улице, сейчас вскочу в трамвай на открытую площадку и вперед — по пыльной улице, туда, где зелень, и на мне уже любимая красная курточка, в которой я больше всего себе нравлюсь; вот оно — все тут, все готово, все открыто передо мной — лето! Как мы свободны; сколько воли! И впереди увлекательная работа под вольным пологом родного жилья, где ждут мои лупы, растры и цифры; впереди десять лет, целый век каникул — свобода!

Эпизод 35. Июнь 43-го

Тысячелистник. Тысячелистник цветет с июня по октябрь. Производить его сбор рекомендуется в начале цветения. Поэтому я датирую этот эпизод июнем, когда кончаются занятия в школе, хотя сбор мальчишек, проходивший ранним утром, когда стояла непроглядная тьма; скорее говорит о том, что дело было в октябре.

Облик тысячелистника. Запомнить его хорошенько, чтобы не спутать с чем-то другим — бесполезным, ядовитым. Все ли собирают тысячелистник, или только он? С этой минуты он не замечает ничего, кроме тысячелистника. Впечатляющая фильтрация и без того незнакомого еще ландшафта, хотя и расположенного неподалеку от школы и, вдобавок, окутанного мраком, словно во время солнечного затмения.

Никаких песен. Только поиск тысячелистника. Глаз, нацеленный на его белеющие цветки, слеп ко всему остальному, оно остается размытым и после, при ярком свете зелено-желтого дня, в котором лишь кое-где мелькают отдельные кустики тысячелистника.

Подумать только! Все, что тут виднеется, — размывается слепотой — находится в каких-нибудь трехстах-четырехстах метрах, потом — в двух-трех километрах — от школы; взрослому вся окрестность предстанет в виде сплошь раскрашенной карты без единого белого пятна. Учителя — это другие люди: ученые, все знающие, указывающие путь; они тоже собирают, но пореже опускаются, наклоняясь, в мокрое, сухое, мшистое, тенисто-солнечное, и, перемигиваясь, собирают там что-то другое.

Дичка — бывают же в жизни неожиданные повороты — воспылал вдруг симпатией к тому, кто объявил его жирным дураком, и за что бы вы думали — за его наблюдательность, выразившуюся в том, что этот тип знает наизусть порядок букв венского телефонного диска: IFABUMLYZ, Дичка решил, что тот очень умен, и делает дружеский аванс: «Здорово, а ты говоришь!» Тот застыл с недоеденным ржаным блином в руке, а потом, даже не завернув в бумагу, взял и просто засунул свой блин в рюкзак.

Собранные во время этого мероприятия лекарственные травы затем раскладываются для просушки на чердаке.