Киносъёмки
Шрифт:
— Талнэ, — окликнула она девушку, и голос ее дрогнул. Откуда у тебя эта флейта?
— Двенадцать лет назад моя старшая сестра ушла из дома куда глаза глядят, — ответила та. — Это случилось после гибели нашего отца. Когда она уходила, она оставила мне в память о себе свою флейту. И вот я храню ее и даже немножко выучилась играть на ней. А почему ты спрашиваешь?
Иорет резко повернулась к девушке, и их взгляды встретились.
— Так вот какая ты выросла, сестра, — медленно сказала она.
— Черный цветок Долины Запретов… Если бы
Несколько секунд Талнэ ошеломленно смотрела на Иорет, а затем с радостным криком "Сестренка!!!" бросилась ей на шею.
Хель с удивлением, как на чудо, смотрела на эту встречу.
— Как же ты оказалась в Дол-Амроте? — радостно спрашивала Иорет.
— Так получилось. Сейчас я тебе все расскажу…
— Тревога! — вдруг раздался голос Ланор. — Пока мы тут сидели, пять мерзавцев с юга обошли нашу башню и приставили
лестницу к стене!
Сестры разжали объятия и почти одинаковым гибким движением схватились за свои луки. А Хель уже подбегала к стене с взведенным арбалетом…
Так тянулся день за днем. Девушки уже давно перестали их считать. И каждый день был похож на другой: вой харадримов под стенами, руки, уставшие натягивать тетиву, короткий сон-полузабытье, не приносящий отдыха и неизменно прерывающийся криком часового: "Тревога!". На четвертый (десятый? двадцатый?) день осады харадримы куда-то отодвинулись, и Хель воспользовалась короткими минутами передышки, чтобы собрать стрелы и заодно принести немного топлива для костра. Первая вылазка окончилась удачно, но во время второй харадримы выследили ее. Хель со всех ног кинулась к башне, но стрела, пущенная одним из харадримов, догнала ее. Она впилась в плечо девушки, но и этого было более чем достаточно — теперь Хель не смогла бы сама закрыть вход в Амон-Лоин, слишком большое усилие требовалось для этого. Трое или четверо южан ворвались в проем стены вслед за девушкой. Но здесь их уже поджидали с мечами Иорет и Ланор. У Двери Трех Рун завязалась короткая и ожесточенная схватка, пока Ланор не сумела закрыть вход. Внутрь башни удалось проникнуть лишь одному харадриму, и девушки прикончили его быстро и без лишних эмоций.
И все началось сначала. Харадримы откуда-то притащили еще один таран и начали равномерно колотить им в Три Руны, видно, решив, что это уязвимое место башни. Но вскоре сломанный таран показал им, как они заблуждались. И снова девушкам пришлось встать насмерть у стен, отталкивая и поджигая осадные лестницы, перерубая веревки и стреляя, стреляя без конца… День сменился ночью, и вновь над башней проступило серое утро, но четыре защитницы Амон-Лоина, казалось, даже не заметили этого. Ранена уже была не только Хель, но и Ланор. Только дочерей Эрверна Итильского судьба почему-то берегла…
А ближе к вечеру, когда багровое солнце медленно покатилось к пыльному горизонту, произошло непонятное. Полчища Харада, яростно и бессильно бившиеся об Амон-Лоин, вдруг отхлынули прочь от его стен и торопливо скрылись на северо-востоке, словно выполняя чей-то молчаливый приказ. Тьма окутала Амон-Лоин, тьма и тишина такая, что, казалось, каждое еле заметное движение эхом отдается в горах. И вместе с ними на башню вернулась липкая тень страха и протянула свои лапы к гаснущему сигнальному костру.
Девушки жались к этому огню, как к своей последней надежде на спасение. Каждая
И тогда, отгоняя прочь страх и тьму, снова зазвучал голос Иорет, и ему вторила ее лютня. Песни сменяли одна другую — то гордые и суровые напевы, зовущие людей в бой, то тревожные, манящие вдаль эльфийские мелодии. А когда лютня умолкла, Иорет начала рассказывать о своих странствиях на севере, о Золотых Лесах Галадриэли, о Раздоле, где она впервые узнала тайну своего рождения… Девушки слушали ее по-разному. Взгляд Хель был настороженным — как и все ристанийцы, эльфам она не доверяла.
Ланор, наоборот, слушала с искренним интересом, так как со времен Нимродэли в Дол-Амроте сохранилось особое отношение к Дивному Народу. Талнэ сидела боком к Иорет, и та не видела ее лица, но догадывалась, что сестра, хоть и прислушивается к рассказу, на самом деле думает о чем-то своем и печальном.
Видно, немало пришлось ей вынести за эти двенадцать лет…
— Говорят, что опасно смертному своей волей искать встречи с эльфами, — внезапно проговорила она. — А еще говорят, что в молодости наш отец Эрверн бывал в Лориэне — и все же вернулся…
— Он действительно бывал там, — не сразу ответила Иорет. И всю оставшуюся жизнь не любил об этом распространяться, — она не добавила, что именно там Эрверн Итильский встретил ее мать Эленни Эреджин, когда-то жившую в Остранне, маленькую эльфинку с большими глазами, наполненными печалью.
Холодный порыв ветра налетел с севера, и пламя на возвышении заметалось. Ланор, держа меч в левой руке, неловко пошевелила ветки в огне. Правая ее рука была на перевязи. Хель прихлебывала из помятой кружки, на которую в пылу сражения наступали не раз и не два, смесь настоя из горных трав с подогретым вином.
— Между прочим, девчонки, когда я жила в Раздоле, я ходила там в длинном серебристом платье, — сказала Иорет, глядя в пламя костра. — Вы можете представить меня в платье?! — она горько усмехнулась.
— Нет, — честно ответила Хель, выплескивая через стену остаток содержимого кружки.
— Мы сами себя не можем представить в платьях, — голос Талнэ был глухим и хрипловатым. — Знаешь, у меня в Дол-Амроте осталось платье, которое я шила к свадьбе с Анардолом. Оно было такого цвета, как спелые вишни — черное и в то же время все из огня. Рукава прозрачные, а по вырезу вышивка, зеленая с золотом, как вьющиеся стебли… А сейчас мне кажется, что я уже никогда не смогу носить такие наряды, — она опустила голову в колени с громким всхлипом.
— Не плачь, — Иорет, как кошку, погладила ее по спине. — Ты не уронила чести Гондора. Не каждый воин был бы способен на то, что ты делала все эти дни.
Талнэ резко вскинула голову. На ее потемневшем от пыли и гари лице слезы оставили две светлые дорожки.
— Светлые валары, как я устала! — тихо сказала она. — Сколько я живу, всегда вокруг меня шли сражения. Мощь и красота Гондора, все самое лучшее, что в нем есть — все, как в бездонную пропасть, уходит в нескончаемую войну. И уже близка черта, за которой будет невозможно возрождение. Разве для этого пришли в Средиземье наши нуменорские предки?