Шрифт:
Он скульптор, она натурщица. Он стар и безобразен, как безобразно все отжившее, дряхлое, ненужное, хотя таким наверняка видится с ее колокольни, и в этом большая доля правды есть. А она молода и прекрасна, как может быть прекрасна только юность, плюс к тому природа одарила ее божественным лицом и прекрасным телом.
Он мудр, но мудрость еще не залог счастья, скорее залог печали, а ее невежество не мешает ей быть бездумно счастливой, потому что она – сама весна, стоит у истока жизни. Он же находится в конце зимы, за его зимой не наступит новая весна,
Когда она стоит обнаженной на подиуме, когда ее персиковая отшлифованная кожа ловит световые блики, а пепельная прядь, скользнув на выпуклую и упругую грудь, трепещет от ее дыхания, он думает о величайшей несправедливости. Несправедлива и оскорбительна старость, несправедливы несбыточные желания в ветхом теле, несправедлива в своей безнадежности пропасть между ним и юностью.
За семь месяцев он вылепил лишь одну статуэтку, но разбил, потому что не вдохнул в нее жизнь. Все остальное время она позирует, он смотрит на нее. Случается, поправляет то положение руки, то волосы… Ай, да это же предлог прикоснуться, ощутить вибрацию молодости, почувствовать удар тока, двигающий застоявшуюся кровь по ржавым жилам! Перед ним на мольберте белел чистый лист, на нем – ни черточки. Лист и в дальнейшем будет чистым, до самой смерти…
– Ты почти не разговариваешь со мной, – потянулась Мила, устав стоять неподвижно.
Да, она ему тыкает с первого дня знакомства, несмотря на то что он старше на… нет, лучше не вдаваться в подробности. Но он принял ее условия. Вообще-то, с ней не о чем говорить, девчонка ничего не знает и не понимает, на редкость дремучая, а вдобавок невоспитанная. Но, говорят, молодежь сейчас вся такая – не обременяет себя ни знаниями, ни правилами. Собственно, Мила напомнила ему, что утомилась, пора заканчивать сеанс, а так не хотелось остаться без нее.
– Может, перекусишь? – спросил Владислав Иванович.
Она молча спрыгнула с подиума, завязав на бедрах вязаную шаль, подошла к столику, подхватила маслину и, сунув ее в рот, со стоном блаженства упала в кресло, уложив босые ноги на подлокотник соседнего. Бесстыдство у нее в крови, и в этом бесстыдстве читаются непосредственность и наивность, первозданная чистота. Да и у кого повернется язык назвать Венеру Милосскую или Данаю бесстыжими, а мастеров, подаривших миру вечную красоту, похотливыми развратниками? Но живая обнаженная натура возмущает и оскорбляет пуритан, он же не пуританин, никогда им не был.
Владислав Иванович поднес тарелку с бутербродами и держал, пока Мила уминала один бутерброд за другим, небрежно стряхивая крошки, попавшие на грудь. Он готов видеть ее каждый день, а не три раза в неделю. Еще лучше, чтоб Мила всегда была с ним. И когда бы она засыпала, сидел бы рядом и всю ночь любовался ею, охраняя сон.
– Сколько времени? – спросила Мила. – Мне нужно успеть за квартиру заплатить.
– Нет и семи, мы закончили раньше обычного. Ах да, деньги… – Владислав Иванович достал из-под салфетки купюры, отсчитал и протянул ей. – Здесь и на квартиру.
Да, он с щедростью оплачивает
Девушка цапнула купюры и с чувством поблагодарила:
– Спасибо, ты классный! – На минутку Мила замерла, закатив глаза к потолку. – Хозяйка требует, чтоб я искала новую квартиру, месяц дала.
– Чем ты ей не угодила? Плохо ведешь себя?
– Не в том дело. Сын женился, она не хочет жить с невесткой на одной площади. Возвращается к себе. Ну, мне пора.
Это стало ритуалом: Мила одевается, а Владислав Иванович подает ей вещи. Она медленно натягивает трусики, поправляет их… колготки скользят по гладким ногам… возится с застежкой бюстгальтера… Мила все делает медленно, потому что тщательно.
– Послезавтра приедешь? – спросил он.
– Послезавтра Восьмое марта.
– А… – протянул разочарованно. – Я забыл, у тебя же есть друзья… Где будете отмечать? Ты пойдешь… со своим парнем?
– Парня у меня нет. Не решили, куда пойдем, но где-нибудь посидим.
– А я хотел сделать тебе подарок.
Владислав Иванович это придумал сию минуту, с целью заманить ее и восьмого. В его возрасте на календарь не смотрят, о праздниках не помнят, ведь ни то, ни другое уже не важно.
– Подарок? – вскинулась Мила. – Я люблю подарки… А какой?
– Приедешь и увидишь.
– Я приеду.
– Такси вызвать? – И такси он оплатил бы, как не раз оплачивал, зато еще минут двадцать посидел бы с Милой.
– Не надо, я пройдусь, а то кости занемели.
Она не знает, что немеют не кости, а мышцы. Ненавязчиво Владислав Иванович предложил:
– Да, кстати, если не найдешь ничего подходящего, поживи у меня, места здесь много.
– Ты реально? – произнесла она, натягивая свитер, но явно не удивилась.
– Я серьезно, девочка.
– А твоя дочь? Она не придушит меня в уголке?
– Как видишь, дочь редко навещает меня.
– Я подумаю. Спасибо тебе.
Мила приложила губы к его мятой щеке и вылетела из мастерской, он слышал ее стремительные шаги по лестнице. Как скоро удалялся стук каблучков, так же быстро пространство вокруг заполнял вакуум, где ничего нет, даже воздуха. Владислав Иванович выключил свет и распахнул окно, захотелось еще раз увидеть Милу и зарядиться энергией ожидания.
Вот и воздух, пахнущий тающим снегом и намокшими деревьями, но он уже не стимулирует внутреннюю силу, которая весной утраивается, способна горы свернуть на пути к надеждам. Так бывает у молодых, они не видят перемен в природе, а просто чувствуют прилив сил. Старики лишены приливов, но видят и запоминают все мелочи, будто после зимы им это пригодится где-то там, за пределами галактики.
А вон Мила, летучая, как капель. Пробежала до ворот, не оглянувшись (впрочем, его не рассмотрела бы, темно), по улице пошла быстро, уверенно, легко… Остановилась… Пересекла улицу… С кем это она?..