Кирилка
Шрифт:
– Школы - да! Читальни, фонари - прекрасно! Я понимаю это... но, однако, хотя я и не противник просвещения, как вы знаете, а все-таки ха-аро-ошая порка воспитывает быстрее и стоит дешевле... да-с! За розгу мужик не платит, а на просвещение с него шкуру дерут хуже, чем розгой драли. Пока просвещение только разоряет его, вот что... Я однако не говорю - не просвещайте, а говорю - пожалейте, подождите
– Совершенно так!
– с удовольствием воскликнул купец.- Очень бы следовало подождать, потому что тяжело мужику по нынешним дням... недороды, болезни, слабость к вину - всё это, так сказать, под корень его сечет,
– Вам это известно, Никита Павлыч,- убежденно, но вежливо сказал Исай и благочестиво вздохнул.
– Еще бы! Семнадцать лет хожу вокруг него. Я на счет учения так полагаю: ежели во благовремении, то оно может принести пользу всякому человеку... Но, ежели у меня в брюхе, извините, пусто,- ничему я учиться не пожелаю, кроме как воровству...
– Зачем вам учиться!
– почтительно и ласково воскликнул Исай.
Мамаев взглянул на него и искривил губы.
– Вот мужик,- Кирилка!
– позвал земский.- Вот мужик,- обратился он к нам с некоторой торжественностью на лице и в тоне,- это, рекомендую, недюжинный мужик, бестия, каких мало! Когда горел "Григорий", он, оборванец этот... собственноручно спас шестерых пассажиров, поздней осенью часа четыре кряду, рискуя жизнью, купался в воде, в бурю, ночью... Спас людей и скрылся... его ищут, хотят благодарить, хлопотать о медали... а он в это время ворует казенный лес и схвачен на месте преступления! Хороший хозяин, скуп, сноху вогнал во гроб, жена, старуха, бьет его поленом. Он пьяница и очень богомолен, поет на клиросе... Имеет хороший пчельник и при всем этом - вор! Паузилась тут баржа, он попался в краже трех мест изюму,- извольте видеть, какая фигура?
Все мы внимательно посмотрели на талантливого мужика. Он стоял пред нами, спрятав глаза, и шмыгал носом. Около его губ играли две морщинки, но губы были плотно сжаты, и лицо решительно ничего не выражало.
– И вот мы спросим его: Кирилка! Скажи - какая польза в грамоте, в школах?
Кирилка вздохнул, почмокал губами и не сказал ничего.
– Ну, вот ты грамотный,- строже заговорил земский,- ты должен знать лучше тебе жить оттого, что ты грамотный?
– Всяко бывает,- сказал Кирилка, наклоняя голову еще ниже.
– Да нет, все-таки - ты читаешь, ну, что же, какая польза от этого для тебя?
– Пользы, оно, конечно, нет, чтобы, значит, прямо взять ее... но ежели рассудить, то... учат, стало быть, в пользу это им...
– Кому - им?
– Учителям, стало быть... земству, значит, и вообще... начальству!..
– Дурак же ты! Тебе-то, тебе - есть польза?
– Это - как угодно, ваше благородие...
– Кому угодно?..
– Вам... значит, как вы начальник...
– Пошел прочь!
У земского концы усов вздрагивали и лицо покраснело.
– Вот видите, он ничего не сказал, но его ответ ясен. Нет, господа, прежде, чем учить мужика азбуке, нужно - дисциплинировать его!.. Он испорченный ребенок, да! но он и - почва! Вы понимаете?.. Основание пирамиды государственного строя... и вдруг - колеблется! Вы понимаете серьезность такого... э... в... беспорядка?
– Дело ясное,- сказал Мамаев.- И, действительно, следует укрепить...
Так как и я интересуюсь судьбой мужика, я тоже вступил в разговор, и скоро
Мы спорили, а река, как огромная змея, ползла пред нами и терлась о берег своей холодной серой чешуей.
И наш разговор извивался змеей, раздраженной змеей, которая бросается из стороны в сторону в своем стремлении схватить то, что ей необходимо и что ускользает от нее. От нас ускользал предмет разговора - мужик. Кто он? Он сидел на песке недалеко от нас; он молчал, и лицо его было бесстрастно.
Мамаев говорил:
– Не-ет-с, он не глуп! Он даже о-очень не дурак... его довольно трудно объехать на кривой... Земский начальник раздражался:
– Я не говорю - глуп! я говорю - распущен! Поймите! Живет без должной опеки над ним, как несовершеннолетним,- вот в чем корень неурядиц его жизни...
– А я, с позволения сказать, полагаю так, что он - ничего! Божия тварь, как и все... Но - извините! обалдел он... от неустройства бытия своего лишился надежд...
Это говорил Исай, говорил голосом елейным и почтительным, сладко улыбаясь и вздыхая, его глазки робко щурились и не хотели смотреть прямо, а кила сотрясалась, точно в ней было много смеха, он желал вырваться на воздух и не смел. Я же утверждал, что мужик - просто голоден и что если бы дать ему вволю хорошей пищи, то он, наверное, исправится...
– Вы говорите - голоден?
– раздраженно воскликнул земский.- Но, чёрт возьми, почему? Нужно понять, по-че-му он голоден? Почему, скажите ради бога, сорок. пятьдесят лет тому назад он не знал, что такое голод?
Я говорю... я... я вот сам голоден! Да, чёрт, в данную минуту, я сам, по его милости, голоден! А! Как это вам нравится? Я приказывал переправить сюда лодки и ждать меня... Приезжаю... Сидит Кирилка. Тьфу! Нет, это, я вам скажу, просто идиоты...
– Действительно,- очень бы приятно покушать!
– меланхолически сказал Мамаев.
– Н-да,- вздохнул Исай...
И все мы, раздраженные спором, уже не раз сердито фыркавшие друг на друга, замолчали, объединенные желанием есть, и посмотрели на Кирилку, который под нашими взглядами передернул плечом и стал медленно стаскивать шапку с своей головы...
– Как же это ты, брат, насчет лодки-то?..- укоризненно сказал Исай.
– Да ведь что же лодка?.. Хоша бы она и была - ее не съешь...виновато ответил Кирилка. Мы все четверо отвернулись от него.
– Шесть часов сижу здесь,- объявил Мамаев, взглянув на золотые часы, вынутые им из кармана,- из своего кармана, должен я прибавить.
– Вот извольте видеть!
– раздраженно воскликнул земский и повел усами.- А эта бестия... говорит - скоро образуется затор... Ты! скоро, что ли?
Очевидно, земский полагал, что Кирилка имеет некую власть над рекой и движением льда по ней, и было ясно, что Кирилка действительно виновен в этом, потому что вопрос земского привел в движение все члены мужичонки. Кирилка двинулся на самый край бугра, прикрыл глаза ладонью и стал, наморщив лоб, смотреть вдаль, зачем-то дрыгая левой ногой и шевеля губами, как будто он шептал заклинания реке.