Китаеза

Лондон Джек

Свои последние слова Крюшо счел превосходной шуткой и с полминуты корчился от смеха. Веселость его была отчасти притворная, но он почитал своим человеческим долгом ободрить китаезу.

– Но послушайте, ведь я же А Чо, - настаивал тот.
– И я не хочу, чтобы мне отрубили голову.

Крюшо нахмурился. Этот китаеза чересчур много себе позволяет.

– Я не А Чоу...
– заикнулся было А Чо.

– Довольно, - прервал его жандарм и надул щеки, стараясь придать себе грозный вид.

– Но послушайте, ведь я же не...
– снова начал А Чо.

– Молчать!
– рявкнул на него Крюшо.

После этого они ехали молча. От Папити до Антимаоне

двадцать миль, и когда А Чо решился снова заговорить, более полпути было уже сделано.

– Я видел вас на суде, когда почтенный судья разбирал наше дело, начал он.
– Так вот, не потрудитесь ли вы вспомнить, что А Чоу, которому должны отрубить голову... Да вы, конечно, помните, что он - я хочу сказать А Чоу - высокого роста? А теперь посмотрите на меня...

Он неожиданно поднялся, и Крюшо увидел, что его спутник человек низкорослый. Так же неожиданно в памяти Крюшо возникла длинная фигура А Чоу. Конечно, А Чоу высокого роста. Для жандарма все китайцы были на одно лицо и как две капли воды походили друг на друга. Но отличить высокого от низкорослого он все же мог и теперь вынужден был признать, что рядом с ним в тележке сидит не тот заключенный. Крюшо так резко осадил мулов, что дышло выперло вперед и приподняло хомуты.

– Теперь вы видите, что это ошибка?
– вежливо улыбаясь, сказал А Чо.

Но Крюшо размышлял. Он уже пожалел, что остановил мулов. Об ошибке судьи он ничего не знал и не мог разобраться в ней своим умом, одно только он знал твердо: ему сдали на руки этого китаезу, чтобы отвезти его в Антимаоне, и туда его и надо везти по долгу службы. Может быть, это и не тот человек и ему зря отрубят голову. Но ведь это только китаеза, а что такое китаеза в конце концов? Кроме того, тут, может быть, и нет никакой ошибки. Почем он знает, что на уме у начальства? Это их дело, им видней. И кто он такой, чтобы думать за них? Когда-то он попробовал за них подумать, так сержант сказал ему: "Ты, Крюшо, олух! Заруби себе это на носу. Твое дело не думать, а повиноваться, - думать предоставь тем, кто поумнее тебя". Вспомнив об этом, Крюшо даже покраснел от стыда. Потом, если он повернет назад в Папити, казнь в Антимаоне задержится, а если он к тому же окажется не прав, то получит хороший нагоняй от сержанта. Да и в Папити ему не избежать выговора.

Крюшо хлестнул мулов, и тележка покатила дальше. Он взглянул на часы. И так уж опоздали на полчаса, и сержант, конечно, будет ругаться. Он погнал мулов еще быстрей. И чем настойчивее А Чо твердил ему об ошибке, тем упорнее молчал Крюшо. Уверенность, что он везет не того заключенного, не могла улучшить его настроение. Но сам-то он тут ни при чем - ведь, поступая неправильно, он поступает по правилам! А Крюшо, - лишь бы не навлечь на себя гнева сержанта, - с готовностью препроводил бы на тот свет хоть с десяток ни в чем неповинных китаез.

Что же касается А Чо, то, после того как жандарм ударил его по голове рукояткой кнута и грозно приказал замолчать, - ему ничего другого не оставалось. Так они продолжали свой долгий путь молча. А Чо размышлял о том, как непонятны все поступки иностранных дьяволов. Им не найдешь никакого объяснения. То, что они делают с ним сейчас, под стать всем прочим их действиям. Сперва они обвинили в убийстве пятерых невинных людей, теперь хотят отрезать голову тому, которого даже сами в своем невежестве признали заслуживающим только двадцати лет каторги. И он ничего не может поделать. Ему остается только сидеть сложа руки и ждать, что решат за него эти повелители жизни и смерти. Была минута, когда его охватил ужас и по всему телу выступил холодный

пот, потом он пересилил себя. Он старался покориться своей судьбе, вспоминая и повторяя отрывок из "Ин Чи-Вен" ("Трактата о пути к спокойствию"); но вместо этого ему упорно представлялся сад покоя и размышления. Это сбивало его, и, наконец, он отдался своей мечте и очутился в саду. Он сидел там, прислушиваясь к нежному звону колокольчиков. И что же! Стоило ему перенестись туда в своих грезах, как он тотчас вспомнил и повторил отрывки из "Трактата о пути к спокойствию".

Погруженный в эти приятные размышления, А Чо и не заметил, как они достигли Антимаоне, и очнулся только тогда, когда тележка остановилась у подножья эшафота, в тени которого их с нетерпением ожидал сержант. А Чо быстро повели по лесенке на помост. Очутившись там, он увидел внизу море голов. Тут собрались все кули с плантации. Считая, что это зрелище послужит кули хорошим уроком, Шеммер велел им прекратить работу, и всех их пригнали смотреть на казнь. Увидев А Чо, кули начали между собой перешептываться. Они заметили ошибку, но не захотели вмешиваться. Непостижимые белые дьяволы, видимо, передумали и, вместо того чтобы казнить одного невинного, казнят теперь другого. А Чо или А Чоу - какая разница? Никогда китайцам не понять этих белых собак, так же как и белым собакам никогда не понять китайцев. А Чо отрубят голову, но сами они, проработав оставшиеся два года, возвратятся обратно в Китай.

Шеммер сам соорудил гильотину. Он никогда не видел этой машины, но, будучи мастером на все руки, смело принялся за дело, расспросив предварительно французских чиновников об ее устройстве. По его предложению французские власти распорядились, чтобы казнь состоялась в Антимаоне, а не в Папити. Убийца должен понести заслуженную кару там, где было совершено преступление, доказывал Шеммер, а кроме того, зрелище казни окажет благотворное влияние на пятьсот работающих на плантации кули. Шеммер вызвался также взять на себя обязанности палача и теперь стоял на помосте, проверяя действие построенного им механизма. Под гильотину подложили банановое деревцо, толщиной примерно в человеческую шею. А Чо, как зачарованный, не мог отвести от него глаз. Немец повернул небольшой ворот, поднял нож до верхней перекладины, потом дернул веревку, и нож, сверкнув, упал вниз. Ствол банана был аккуратно разрезан на две части.

– Ну, как?
– спросил, поднявшись на помост, сержант.

– Работает на славу, - с гордостью ответил Шеммер.
– Сейчас я вам покажу.

Он снова повернул ворот, поднимающий нож, дернул веревку, и нож стремительно скользнул вниз. На этот раз он врезался в мягкое дерево только на две трети его толщины.

Саржант насупился.

– Это не годится, - сказал он.

Шеммер вытер выступивший на лбу пот.

– Надо сделать поувесистей, - сказал он и, подойдя к краю помоста, приказал кузнецу подать ему двадцатипятифунтовый железный брус. Когда Шеммер стал прилаживать брус к верхнему широкому краю ножа, А Чо взглянул на сержанта и решил: теперь или никогда.

– Почтенный судья сказал, что голову отрубят А Чоу, - начал он.

Сержант нетерпеливо кивнул. Он думал о предстоящей ему в этот день поездке за пятнадцать миль к наветренной стороне острова и о дожидавшейся его там хорошенькой мулатке Берте, дочери торговца жемчугом Лафьера.

– А я не А Чоу. Я А Чо. Почтенный тюремщик нас перепутал. А Чоу высокого роста, а я, как видите, низкого.

Сержанту достаточно было одного взгляда, чтобы убедиться в ошибке.

– Шеммер!
– повелительно крикнул он.
– Подите сюда.