Киж
Шрифт:
Глеб Филин. Подперев подбородок ладонями, Глеб вперился в сиденье диванчика, изрезанное вдоль и поперек и выпотрошенное.
Друзья молча посмотрели друг на друга, и Глеб кисло улыбнулся.
– Доброе утро!
Бедин рванулся рукой к карману – естественно, денег, ключей и документов не было.
– Да, теперь мы никто, – смачно прокомментировал Филин с каким-то здорадным удовлетворением. – Теперь мы пилигримы, дервиши, странствующие тени на обратной стороне Луны.
– Вылезай из этого драного автобуса! – вспылил Бедин. – Сидит здесь и медитирует
Неожиданная мысль заставила Феликса развеселиться и перейти от бессильного буйства к нервическому веселью.
– Ну и поднасрал нам майор Плещеев! – выдавил он, наливаясь свекольным соком натуги, и после этих слов смех ударил из него неудержимым брызгливым фонтаном, лишившим его последних сил. Лицо
Филина также исказилось плаксивой гримасой смеха, и он зашелся тонкими визгливыми охами ушибленной бабы.
Смех угомонил обозревателей, а заодно и освежил мозги. Только после этого они заметили отсутствие своей спутницы.
– А где… – в один голос сказали они и стали усиленно вспоминать имя артистки. Вспомнить имя артистки не удалось.
Друзья повесили головы. Их думы блуждали вокруг чего-то смутного, тревожного. Казалось, вот-вот с языка сорвется нечто важное, но каждый раз это нечто откатывало, как граница света и тени.
– Как ты думаешь, это рассвет или закат? – спросил наконец Глеб
Филин, чтобы разрушить чары безмолвия, и кивнул на низкий оранжевый зрачок солнца над бетонными стенами.
– Если сейчас начнется день, значит – рассвет, если ночь – закат.
Если солнце останется на месте… Не знаю, как на том свете, а на этом солнце всегда поднимается или опускается, – ответил Бедин.
Как бы то ни было, новое состояние было обозревателям вовсе не в тягость. Если после смерти человек чувствует себя так же легко и вольно, значит, мистики не напрасно учили нас презрению к смерти, если же такая легкость возможна при жизни – мы тем более получаем приятный сюрприз. В результате возникало состояние блаженного равновесия, когда любой исход одинаково желателен, поскольку не имеет значения.
– Сейчас, пока тебя не было, я видел город Киж, – задумчиво произнес Глеб Филин. – Теперь я точно знаю, что он есть.
Бедин ахнул от изумления: слова товарища предвосхитили его собственные.
– И что же ты видел? – сдерживая волнение, спросил он.
– Там было всего так много, но одним мигом, так что нельзя и передать. Это как иероглиф, в котором вместился целый роман, целая жизнь… Это сверкнуло передо мной, как…
– …Как счастье, – ласково подсказал ему Бедин.
Филин посмотрел на него с удивлением.
– Если бы ты знал, как мне не хотелось возвращаться!
– Мне тоже, – признался наконец Феликс Бедин. – Мне Божий свет стал не мил.
– Так, значит, ты тоже…- Филин положил руки на плечи Бедина и проникновенно заглянул в глаза друга. – Ты тоже вкусил райского блаженства?
– Вкусил и буду вкушать, – ответил Бедин и крепко,
Обозреватели стояли перед распахнутыми воротами бывшей военной базы Форт-Киж, над которыми грязно розовел выцветший плакат с подмоченной надписью: “Форт-Киж – невидимый щит Родины”. Справа от ворот находилась сторожевая будка с выбитыми стеклами, а слева на квадратном щите изображен краснощекий лупоглазый автоматчик, из-за спины которого фейерверком вылетал морковный пучок ядерных ракет.
Кирпичные колонны ворот снизу доверху испещрены бесчисленными надписями: “Коля Васин, ДМБ-96”, “Здесь был Серый из Тулы”, “Дембель неизбежен” и т.п. Первые полустершиеся надписи были датированы шестидесятыми годами, последние относились к прошлому месяцу.
Изнутри Форт-Киж напоминал разрушенную столицу исчезнувшей цивилизации. Казалось, что люди покинули это место не месяц-полтора назад, а в прошлом веке, если не в прошлом тысячелетии. Среди буйствующих зарослей не было никаких следов человеческого пребывания
– ни окурка, ни консервной банки, ни газеты. Военные не оставили за собою и обычного ремонтного хлама, или при исходе ими овладела необъяснимая чистоплотность. Среди кустов виднелись только руины башен и бастионов, сложенных из огромных, отбеленных и отшлифованных временем каменных глыб. Некоторые из этих строений поднимались до уровня второго-третьего этажа, где лазурные прорехи неба виднелись сквозь узкие длинные бойницы, но подняться по щербинам и выбоинам полуразобранных стен мог разве что альпинист; другие, напротив, находились ниже уровня земли, и попасть в их темную жуть можно было не иначе, как по выщербленным, стертым под уклон лестницам.
Казалось, что здесь, под мощными низкими сводами, исписанными матерными остротами и датами, можно было найти все что угодно – от человеческого остова в заржавленных железах до клубка ядовитых змей на раскрытом ларце с сокровищами.
– Типичные угодья археологов, – заметил Бедин.
– Я что-то об этом читал, – припомнил Филин. – Кажется, на месте военной базы раньше было поместье Евграфа Долотова, до него – пограничная крепость на юго-восточном рубеже Руси, еще раньше – поселение древних хазар и, наконец, колония греков.
– Греков?
– Греков.
Бедин присвистнул.
– Разве греки достигали нашего района?
– Ну, может, один какой-нибудь заплутавший грек.
Бедин грустно вздохнул.
– Честно сказать, эту заметку о древнегреческом поселении на месте базы Форт-Киж сочинил я сам с похмелья.
В который раз с начала путешествия у друзей возникло странное впечатление сна, когда действие следует за воображением и сновидящий мгновенно получает образ того, что заказало желание. Если от случайной похмельной выдумки даже античные греки со своими храмами, кувшинами и колоннами оказались на этой российской земле, значит, для своевольного ума нет вообще никаких ограничений, никаких преград и с ним надо быть поосторожней.