Киж
Шрифт:
Переодевшись и выкурив в бункере сигарету, я вышел на улицу. На небе полыхала полная луна. Звезды пульсировали в черном колодце неба, словно наплывая на землю, но странным образом оставаясь неподвижными относительно крыш и деревьев. Со стороны озера поддувал зябкий ночной ветерок, перетаскивающий по асфальту шуршащие обрывки газет и перекатывая окурки. Не было слышно ни единой собаки из тех бесчисленных одичавших свор, что оглашали окрестности лаем и воплями потасовок. За последнее время я успел привыкнуть к тому, что ночная жизнь военного городка протекает более
“Хорошо-то как, – подумалось мне. – Сейчас бы еще хоть какого-нибудь соловья”.
У входа в бункер меня поразило удивительное зрелище: кучка одежды, накрытая каской, рядом с которой валялся автомат.
Какие-нибудь десять минут назад эта кучка отдавала мне честь и обменивалась видами на погоду. Я отдал честь этому бывшему солдату, выполнившему свой долг до конца.
Весь следующий день и всю следующую неделю мне предстояло разбирать подобные тряпичные кучки, отбирать имущество, годное для повторного применения, уничтожать ненужное и готовить круговую оборону. В конце недели я принял первый неравный бой, изрешетив из пулемета милицейский автобус, а затем взорвав его ручной гранатой.
Случайно выжившему при этом судебному исполнителю Захаровой я оказал первую медицинскую помощь, перевязал раны и предоставил одноразовое питание. Затем я быстро, но основательно провел заседание военно-полевого трибунала в собственном лице, набросал приговор, зачитал его рыдающей женщине и выстрелил ей из пистолета в затылок. Партизанская война за Киж началась.
– Ну как? – Свербицкий напыжился, точно не он должен расстрелять своих слушателей, а они его. – Как вы полагаете, это может быть опубликовано?
– Так это все правда? – Филин скомкал только что исписанные торопливыми заметками листки салфеток. – Вы действительно уничтожили целую дивизию, а затем, взорвав милицейский автобус, расстреляли ни в чем не повинную женщину-исполнителя?
– Я думала, это всего лишь рискованная игра в солдатики, любительский театр военных действий…- сказала Глафира, широко раскрыв незрячие глаза. – Уничтожить целый город с его обитателями…
– Обитателей – но не город, – уточнил военный.
– Ничего особенного. Обычные боевые действия местного значения. Я бы еще изнасиловал пленную, – заметил Петров-Плещеев.
– А я бы написала, что капитан пощадил пленную и между ними разгорелась любовь, как в фильме “Сорок первый” – только наоборот, – мечтательно пропела лейтенант Соколова, перебирая пальчиками жесткие патлы жениха. – А то одна война и никакого мира.
– А слабу, как мужчина с мужчиной, без пулеметов! – Бедин снял очки и попер на Свербицкого, не замечая на своем пути праздничного стола.
– Если бы не такие писаки, как вы, нашу страну не наводнили бы орды иностранных паразитов, высосавших ее соки и расчленивших тело.
Если бы не всякие писаки… – Свербицкий, немного уступавший Бедину ростом и сноровкой,
– Ура! Драчка! – Лейтенант Соколова, ударяя в ладоши, так подпрыгнула на своем женихе, что его лицо перекосилось от муки.
– А выйдет какая поблажка, если я буду за вас? – подсуетился
Петров-Плещеев, заглядывая в глаза Свербицкому. – Если да, я прикажу участвовать в бою своим подчиненным.
– Мы хоть и археологи, а тоже не лыком шиты! – просыпаясь, заревел старший из трех поросят. – А ну, сыны мои, Антон и Демид, как я вас учил: сначала ногой под яйца, а там – будь что будет!
– А мы, папаня, за кого, за Феликс Александровича или за Николай
Николаича? – переводя взгляд с Бедина на Свербицкого, спросил младший поросенок, если не ошибаюсь, Демид.
Средний снял маску, хряснул об стенку очки и выбрал на столе вилку поострее.
– Я щас глаза вытыкать буду.
– Ну и я…- Филин привстал из-за рояля. – Хотя драчун из меня никакой.
– Молчать! – В зале раздалась пулеметная очередь такой оглушительной громкости, что все пригнулись. С потолка посыпалась штукатурка. – Молчать, сукины дети, пока не положила всех на месте!
У входа в Светлицу, наполненную едкой пороховой вонью, стояла
Глафира с пулеметом в руках. Ее русые волосы растрепались, щеки пылали, глаза сверкали огнем. Но самое удивительное – она успела переодеться. Теперь ее костюм представлял собою типичную униформу амазонки из фантастического кинобоевика с садомазохистским уклоном: черные глянцевые сапоги выше колена, короткие кожаные шорты, клепаная кожаная куртка с надставными плечами, кожаные браслеты с шипами на запястьях и серебряный ошейник. Из-под расстегнутой куртки виднелся алый ажурный лифчик. На голове красовалась черная эсэсовская фуражка.
– Я справился бы и без тебя, – сказал Свербицкий с видимым облегчением.
– Наша взяла! – захлопал в ладоши Петров-Плещеев. – Долой бунтовщиков!
С неожиданной прытью Глафира подскочила к вероломному контрразведчику и ловко пнула его острым носком в пах.
Петров-Плещеев скорчился и стал хватать воздух раззявленным ртом.
– Проститутка! – только и смог вымолвить он.
– Возможно, – жестоко усмехнулась Глафира и направила пулемет на
Свербицкого. – Но не убийца.
– Что это – очередная роль? – нахмурился Свербицкий. – А как же твоя поруганная честь, сожженный дом и истребленные родственники?
Как же все эти разговоры об Орлеанской девственнице, которые мы вели ночи напролет?
– Я давно не девственница. А тебе следовало чаще посещать театр,
– отрезала Глафира. – Немедленно отпусти этих несчастных!
– Вы попались на женскую удочку, мой капитан, – не без сочувствия объяснил партизану Филин. – Но хочу вас утешить: вы не первый.
Вашему библейскому предшественнику вообще во сне оттяпали голову.
– Так это какая-то сцена из Библии! – Свербицкий хлопнул себя ладонью по лбу. – То-то я вроде как где-то все это читал!