Киж

Хафизов Олег

Глафира осторожно проникла в зал и замерла возле самой двери, хитро улыбаясь.

– Кто ты есть? – спросила Елизавета Ивановна строго, но спокойно, покачивая ладной, расплюснутой в ляжке ногой и экономя презрение.
–

Чего робеешь, АРТИСТКА?

Видно было, что трактирщица может уничтожить подчиненную одним махом, одним шевелением брови, но не делает этого ради зрителей, как профессиональный боксер высокой квалификации, которому подставили новичка.

– Я есть срань позорная, последняя, конченая, – заученно ответила

Глафира, лукаво стреляя

глазами в Филина и, видимо, нисколько не тяготясь самобичеванием, как привычной простенькой ролью. Теперь она не казалась пьянеющему Филину такой уж некрасивой, старой и больной, наверное, это был всего лишь сценический образ, а сама Глафира могла бы сделаться и привлекательной, почти желанной при ее стройной фигуре, бесовски прозрачных глазах и густой спутанной гриве, если бы отмылась, загримировалась (а может – разгримировалась) и надела приличное платье. Или это водка всасывалась в мозг?

– Нет, я не это имею в виду. Я имею в виду: кем ты была до трудоустройства в трактир?

– Я являлась актрисой Театра Сатиры Красной Армии, заслуженной артисткой Удмуртии, лауреатом премии Комсомола и медали “За творческие заслуги”. По результатам опроса журнала “Жизнь за театр” я была признана открытием года, а затем стала лауреатом международного Шекспировского конкурса в городе Стратфорд-апон-Эйвон в Великобритании за лучшее раскрытие женского образа в пьесе Шекспира.

– Какого образа?

– Образа Джульетты в трагедии “Ромео и Джульетта”. Вскоре после этого я получила приглашение от режиссера Шнейдерсона на главную роль Любочки Тумановой в фильме “Летят голуби”.

– Кто был твоим партнером по фильму?

– Моим партнером по фильму был гениальный Бульонов.

– Сам Александр Бульонов был ее партнером по фильму! И что же?

– И я получила известие о том, что папа мой умер, а больная мама осталась одна, без присмотра, в Бездне. А через несколько дней после этого из американской киноакадемии в Лос-Анджелесе пришло приглашение Шнейдерсону, Бульонову и мне приехать в Соединенные

Штаты для участия в розыгрыше премии “Оскар” в номинации “Лучший зарубежный фильм”. Приз тогда достался Бульонову как лучшему исполнителю третьестепенной мужской роли в лучшем второстепенном фильме, и хотя мое присутствие на конкурсе, собственно, ничего не решало, жизнь моя с тех пор пошла на спад.

Вскоре моего главного покровителя Шнейдерсона хватил инфаркт, а

Бульонов перешел в иные, недоступные сферы и вспомнил обо мне лишь однажды, в телепередаче “Былое”, когда ведущий спросил его, какова судьба очаровательной девчушки, исполнившей Любашу Туманову в раннем шедевре Шнейдерсона “Летят голуби”. Как сейчас помню, Александр

Ибрагимбекович погрустнел своими знаменитыми глазами и ответил: “Бог весть. Пришла и канула в Лету, как все мы в этом мире”. При этом он даже не смог правильно назвать мою фамилию, вместо Игрицкая сказал

Язвицкая – так звали его партнершу по следующему фильму

“Здравствуйте, грачи!”.

– Кому он теперь нужен, сам-то Бульонов, – утешил Бедин. – У него, поди, нет и такой работы.

– О,

не надо так говорить! – Глаза Глафиры блеснули. – Как бы то ни было, Александр Ибрагимбекович на всю жизнь останется моим кумиром и первой девиче-ской любовью. В хорошем смысле.

– Об этом тебя как раз не спрашивают, – поправила Елизавета

Ивановна, недовольная вызванным сочувствием.

– И вот… – Глафира развела руками и одарила зрителей таким лучезарно-беззащитным, трогательным в своей порочности взглядом, что

Филин подивился: как это он, завзятый театрал, мог принять настоящую актрису за уличную пьянчужку? К тому же теперь сквозь грим и костюм он видел ухоженную, холеную женщину, выглядевшую, судя по биографии, лет на пятнадцать моложе своего биологического возраста.

– Ведь я институтка, я дочь камергера…- Актриса выкинула какое-то совершенно непередаваемое па, выражающее одновременно и удаль, и стремление к воле, и бессилие подрезанных крыльев, метнулась на цыпочках в один угол трактира, в другой, в изысканной неловкости повалила табурет Финиста, овеяла пылающее лицо Филина крылом взметнувшейся руки и замерла на излете, в скорбной поникшей позе прекрасного, гордого, поверженного существа, низвергнутого с небес в затхлое, тусклое царство амфибий, гадов и грызунов. Слезы выступили на глазах Глеба, да и Феликс в своей романтической меланхолии мысленно произнес какое-то “ёпть”.

– А теперь, мадам Баттерфляй, извольте-ка сделать следующее: покажите нашим гостям свою жопу! – триумфально приказала Елизавета

Ивановна, поднялась с лавочки и скрестила руки на груди. Все лицо ее играло красками жизни, на щеках обозначились шаловливые ямочки, губы трепетали улыбкой.

– О, моя герцогиня, вы ставите меня в затруднительное положение,

– игриво покусывая пальчик, возразила Глафира и тут же, резко повернувшись к гостям задом, взметнула полы своего безобразного пальто, оттопырила зад и несколько раз вильнула, заглядывая из-за плеча в глаза зрителям, и с очаровательным притворным смущением пожала плечами. От неожиданности друзья едва не поперхнулись: так хороша, нежна и округла была увиденная плоть, так внезапна среди коричневого безобразия старой одежды. Совсем не этого эффекта ожидала трактирщица; она поджала губы, нахмурила низкий лоб и наморщила аккуратный нос.

– А теперь, – сказала она, нервно постукивая себя по ладони мухобойкой, – теперь ты будешь у меня клевать хлеб!

Незрячий ученый сначала скрытно, а затем и явно сигнализировал журналистам, подставлял пустую стопку под невидимую вожделенную струю, но тщетно: друзьям было не до него.

– Ты будешь ползать у меня на карачках и собирать с пола хлеб! Ртом!

– Слушаюсь, сударыня!

Сбросив пальто и обнаружив под ним пестренький, очень открытый сарафан с оборками, Глаша встала на колени и, поглядывая на молодых людей из-под свешивающихся рыжих косм, хрипло заворковала смехом; при этом декольте сарафана, и без того низкое, совсем отошло и открыло взорам две грозно нависшие, полные, сливочные, прекрасные груди.