Клад Мамаситы
Шрифт:
— И что же это за сон? — спросил он. — Перед продажей положено выкладывать товар на стол.
— Мне приснилось золото, — сказала старуха. — И я точно знаю, где оно спрятано.
— Тогда, Абуэла, почему же ты не пойдешь и не возьмешь его сама?
Мамасита махнула рукой в сторону подножия гор:
— Оно там. Чтобы туда добраться, нужен «лендровер», а может быть, даже и мулы. Для меня это слишком долгий путь. Я старая, бедная женщина. Вот поэтому я и решила продать мой сон тебе.
— Может быть, это была уака? — сказал дон Агостин, имея в виду огромную
— Наверняка не знаю, — сказала Мамасита. — Просто мне приснилось место, где оно закопано, а над ним — золотое свечение. Как над ангелом.
— Забавно, — сказал землевладелец, — мне всегда казалось, что от ангелов свет серебряный, а не золотой. Странно.
— Серебро там тоже может быть, — сказала старуха. Она порылась в заплечном мешке и извлекла оттуда мятый листок бумаги. — Я нарисовала карту, чтобы продать ее тебе.
— И сколько ты за нее хочешь?
— Две тысячи песо и долю, когда ты найдешь клад.
Мамасита сурово посмотрела на дона Агостина; сигара, уже потухшая, по-прежнему была зажата в уголке ее рта.
Землевладелец присвистнул:
— Две тысячи песо? Это же жалованье вакеро за десять недель работы! А какую долю ты хочешь?
Мамасита показала все десять пальцев, а затем загнула семь из них:
— Я хочу три части из десяти, потому что три — число Святой Троицы и оно приносит удачу. А еще: три — это сумма первых двух чисел, и поэтому — правильное число.
Дона Агостина снедало любопытство, к тому же он был обязан Мамасите жизнью: разве его матушка не повторяла тысячу раз, что он никогда не родился бы на свет, не смажь Мамасита руку свиным жиром, не засунь ее к матушке в живот и не переверни там ребеночка головкой вперед? Две тысячи песо — не такие большие деньги, к тому же он и так намеревался назначить повитухе содержание по сто песо в неделю. Ведь за добро, совершенное в этом мире, воздастся сторицей на том свете.
— Я дам тебе три тысячи песо и четверть сокровища, — сказал он, надеясь, что ему не придется пожалеть о своих словах.
— Это слишком много, — сказала старая повитуха, пожевав губами и поведя слезящимися глазами из стороны в сторону.
— Я настаиваю, — повторил дон Агостин.
— Кто я такая, чтобы перечить патрону? — сказала Мамасита. — Я соглашаюсь, но не по своей воле.
— Твое упорство свидетельствует об искренности твоих намерений, — сказал дон Агостин.
— Я хочу скрепить наш договор на бумаге, — внезапно сказала старуха. — Чтобы его засвидетельствовал мировой судья.
— Но я же и есть мировой судья, — удивился дон Агостин, слегка обиженный тем, что Мамасита не поверила ему на слово. А все дело было в том, что полученный в лавке лист бумаги произвел на повитуху очень сильное впечатление, и теперь ей просто хотелось получить на память официальный документ.
— Прости меня, совсем запамятовала, патрон, но бумага мне все равно нужна.
Дон Агостин достал блокнот из-под груды
— «Я, дон Агостин Леонардо Хесус де Сантаяна, настоящим удостоверяю, что такого-то числа приобрел у…» — тут он запнулся и спросил Мамаситу: — В свою очередь прошу прощения, но как тебя звать на самом деле? Я не могу написать «Мамасита» на официальном документе.
— Лилиана, — сказала повитуха. — Лилиана Моралес. Но Мамасита мне нравится больше.
Землевладелец продолжил:
— «…у Лилианы Моралес, деревенской повитухи, право на владение картой, указывающей расположение клада, который она видела во сне, за сумму в три тысячи песо и четверть продажной стоимости означенного клада, в случае если таковой будет найден. Призываю в свидетели Бога и вышеупомянутую Лилиану Моралес».
Дон Агостин поставил на договоре дату, подписал его, любовно выводя завитушки, а затем передал Мамасите, сказав:
— Храни его и не забудь посыпать порошком от термитов, а не то они все съедят и конец твоему договору. А теперь можно посмотреть карту?
Мамасита передала ему листок, и дон Агостин изучил его. Он почувствовал одновременно изумление и легкое раздражение, потому что на бумаге не было ничего, кроме неразборчивого сплетения линий.
— Думаю, тебе придется объяснить мне, что тут к чему, — сказал он.
Мамасита наклонилась и принялась водить по бумажке трясущимися пальцами.
— Это ручей, — сказала она. — А это козья тропа, а это — камень, похожий на человека, а это высохший и сгоревший куст, а это — черная скала, похожая на ягуара, а тут ты найдешь скелет лошади, а здесь восходит солнце, а вот тут по этим приметам ты найдешь клад.
Землевладелец сделал пометки на карте в соответствии с рассказом Мамаситы.
— А не можешь ли ты еще объяснить мне, на каком расстоянии все это находится одно от другого? — сказал он.
Мамасита вновь начала тыкать пальцем в карту, объясняя:
— Тут десять шагов, тут пять минут ходьбы для взрослого мужчины, тут такое же расстояние, как отсюда до водопада, а тут — примерно длина тени лимонного дерева за час до заката.
— Яснее ясного, — сказал дон Агостин с иронией, которую, как он прекрасно понимал, старуха не могла заметить. И почесал карандашом в затылке.
Мамасита встала и протянула руку, которую дон Агостин снова поцеловал, на этот раз не так галантно, как при встрече, поскольку уже начинал подозревать, что позволил себя одурачить. Мамасита напомнила ему:
— И не забудь про четыре тысячи песо.
— По-моему, было три тысячи и четверть клада, — сказал он.
— Ах, прости, у меня в старых мозгах все спуталось!
— Простительная ошибка, — сухо согласился дон Агостин.
Он вышел из комнаты и через несколько минут вернулся с шестью купюрами по пятьсот песо, которые вручил старухе. Мамасита никогда в жизни не видела столько денег сразу, поэтому она невозмутимо пересчитала их у дона Агостина на глазах, свернула в тугую трубочку и запрятала поглубже в свой заплечный мешок.