Клад
Шрифт:
Я рассказал ему все до мельчайших подробностей. Я показал ему план, на котором ясно были отмечены расстояния.
Он всмотрелся в него взглядом знатока и вдруг откинулся на спинку стула и разразился по моему адресу ироническим, покровительственным, высокообразованным хохотом.
– Ну, и дурак же вы, Джим, - сказал он, наконец, когда к нему вернулся дар речи.
– Ваш ход, - терпеливо сказал я; сжимая в руке двойную шест?рку.
– Двадцать, - сказал Гудло и начертил мелом два крестика на столе.
– Почему же я дурак?
– спросил
– Мало ли где находили зарытые клады.
– Потому что, - сказал он, - когда вы вычисляли точку, где ваша линия должна пересечь реку, вы не приняли в расчет отклонения стрелки. А это отклонение должно равняться приблизительно девяти градусам к западу. Дайте-ка мне карандаш.
Гудло Банке быстро подсчитал что-то на старом конверте.
– Расстояние с севера на юг, от испанской миссии до, реки Аламито, - двадцать две мили. По вашим словам эта линия была проведена с помощью карманного компаса. Если принять во внимание отклонение, то окажется, что пункт на реке Аламито, откуда вам следовало начать поиски, находится ровно на шесть миль и девятьсот сорок пять варас к западу от того места, где вы остановились. Ох, и дурак же вы, Джим!
– Про какое это отклонение вы говорите?
– сказал я.
– Я думал, что числа никогда не врут.
– Отклонение магнитной стрелки, - сказал Гудло, - от истинного меридиана.
Он улыбнулся с выражением превосходства, которое так меня бесило, а затем я вдруг увидел у него на лице ту странную, горячую, всепоглощающую жадность, что охватывает искателей кладов.
– Иногда, - проговорил он тоном оракула, - эти старинные легенды о зарытых сокровищах не лишены основания. Не дадите ли вы мне просмотреть эту бумажку, в которой описано местонахождение вашего клада. Может быть, мы вместе...
В результате мы с Гудло Банксом, оставаясь соперниками в любви, стали товарищами по этому предприятию. Мы отправились в Чико на дилижансе из Хантерсберга, ближайшей к нему железнодорожной станции. В Чико мы наняли пару лошадей и крытый фургон на рессорах; достали и все принадлежности для лагерной жизни. Тот же самый землемер отмерил нам нужное расстояние, но уже с поправкой на Гудло и его отклонение.
После этого мы распростились с землемером и отправили его домой.
Когда мы приехали, была уже ночь. Я накормил лошадей, разложил костер на берегу реки и сварил ужин. Гудло готов был мне помочь, да его воспитание не подготовило его к таким чисто практическим занятиям.
Впрочем, пока я работал, он развлекал меня изложением великих мыслей, завещанных нам древними мудрецами. Он приводил длиннейшие цитаты из греческих писателей.
– Анакреон, - объяснил он.
– Это было одно из любимых мест мисс Мангэм, когда я декламировал его.
– Ей предназначен более высокий удел, - сказал я, повторяя его фразу.
– Что может быть выше, - сказал Гудло, - чем жизнь в обществе классиков, в атмосфере учености и культуры? Вы часто издевались над образованностью. А сколько усилий пропало у вас даром из-за незнания элементарной математики! Когда бы вы еще нашли
– Сначала посмотрим, что нам скажут горки на том берегу, - отвечал я.
– Я все- таки еще не вполне уверовал в ваши отклонения. Меня с детства приучили к мысли, что стрелка смотрит прямо на полюс.
Июньское утро выдалось ясное. Мы встали рано и позавтракали. Гудло был в восторге. Пока я поджаривал грудинку, и декламировал что-то из Китса и Келли, кажется, или Шелли. Мы собирались переправиться через реку, которая здесь была лишь мелким ручейком, чтобы осмотреть многочисленные заросшие кедром холмы с острыми вершинами на противоположном берегу.
– Любезный мой Уллис, - сказал Гудло, подходя ко мне, пока я мыл оловянные тарелки, и хлопая меня по плечу, дайте-ка мне еще раз взглянуть на волшебный свиток. Если я не ошибаюсь, там есть указания, как добраться до вершины того холма, который напоминает формой вьючное седло. На что оно похоже, Джим? Я никогда не видал вьючного седла.
– Вот вам и ваше образование, - сказал я.
– Я-то узнаю его, когда увижу.
Гудло стал рассматривать документ, оставленный стариком Рэндлом, и вдруг у него вырвалось отнюдь не университетское ругательное словцо.
– Подойдите сюда, - сказал он, держа бумагу на свет. Смотрите, - добавил он, ткнув в нее пальцем.
На синей бумаге, - до тех пор я этого не замечал, выступили белые буквы и цифры: "Молверн, 1898".
– Ну, так что же?
– спросил я.
– Это водяной знак, - сказал Гудло.
– Бумага эта была сделана в 1898 году. На документе же стоит 1863 год. Это несомненная подделка.
– Ну не думаю, - сказал я.
– Рэндлы - люди простые, необразованные, деревенские, на них можно положиться. Может быть, это бумажный фабрикант подстроил какое- нибудь жульничество.
Тут Гудло Банке вышел из себя - насколько, разумеется, ему позволяла его образованность. Пенсне его слетело с носа, и он яростно воззрился на меня.
– Я вам часто говорил, что вы дурак, - сказал он.
– Вы дали себя обмануть какой- то грубой скотине. И меня в обман ввели.
– Каким же это образом я ввел вас в обман?
– Своим невежеством, - сказал он.
– Я два раза отметил в ваших планах грубые ошибки, которых вы, несомненно, избегли бы, поучись вы хоть в средней школе. К тому же, - продолжал он, - я понес из-за этого мошеннического предприятия расходы, которые мне не по карману. Но теперь я с ним покончил.
Я выпрямился и ткнул в него большой разливательной ложкой, только что вынутой из грязной воды.
– Гудло Банке, - сказал я, - мне на ваше образование в высокой степени наплевать. Я и в других-то его еле выношу, а вашу ученость прямо презираю. Что она вам дала? Для вас это - проклятие, а на всех ваших знакомых она только тоску нагоняет. Прочь, - сказал я, - убирайтесь вы вон со всеми вашими водяными знаками да отклонениями. Мне от них ни холодно, ни жарко. Я от своего намерения все равно не отступлюсь.