Клад
Шрифт:
– Что с Обрютой? – спросил Юлий, перебив дьяка движением руки. Но дьяк, озабоченный проговорить главное, вопроса не понял и не заметил.
– В городах прокатились волнения и погромы. Народ возмущен. Требуют наказать виновных в гибели наследника. Среди виновных называют и вас.
– Меня? – поразился Юлий.
– По кабакам. Возмущаются по кабакам, – прибавил дьяк как-то особенно, с нажимом на кабаках, словно такая подробность могла разъяснить двенадцатилетнему мальчику всю эту чертовщину. – В кабаках, – опять подчеркнул дьяк, – толкуют, что княжич Юлий более других приобрел от гибели наследника. Наследник погиб у вас на руках, княжич, в отсутствии
И оставил онемевшего Юлия, отвесив ему на прощание почтительный поклон.
Заседание думы состоялось в Звездной палате. Юлий бывал здесь, но давно, в прошлой своей жизни – при матери. С младенчества запали ему в память обшарпанный бок некрашеного, с осыпавшейся позолотой кресла – это был престол; пахнущий свежестью подол маминого одеяния, оно изливалось складками на подножие трона; белые кафтаны стражи и серебряное оружие. Но самое устройство палаты Юлий едва помнил. Главное место державы, святилище власти оказалось обширным четырехугольным покоем с частыми решетчатыми окошками. Потолок его слагался из идущих от окон и дверей полусводов, затейливо скрещенных граней между этими полусводами, которые сходились к высокой, пропадающей в полумраке сердцевине, образуя многолучевую звезду. Внутреннее убранство палаты не обновлялось более трехсот лет, еще со времен Могутов: до блеска вытертые боярскими шубами стены, проржавевшие много раз крашенные оконные переплеты – местами неровный слой краски был толще железа; бугристые на сучках дубовые скамьи из толстенных досок и ветхий с виду двойной престол, поставленный на каменное возвышение между украшенными порталами дверей.
Престол Шереметов, укрепленный изнутри последовательными починками, должен был выдержать и еще триста лет – так выходило по расчетам. Но полвека назад подломилась скамья вдоль западной стены, ее вынесли, ничем не заменив, и бояре западной стены уже полвека принимали участие в заседаниях думы стоя, тогда как их товарищи по северной и восточной стенам с величайшей осторожностью утверждали свои обширные седалища на иссохшем в течение столетий дубе.
Вся страна до последнего подпаска пребывала в уверенности, что род Шереметов не придет к упадку прежде, чем не подломится или будет заменен на новый престол.
Острословы утверждали, что именно по этой причине князья рода Шереметов выбирали себе в жены тоненьких изящного сложения девушек. И неизменно отправляли растолстевших княгинь в монастырь, раз только княгиня переходила известные по толщине и весу пределы.
Эта злая судьба, очевидно, не грозила Милице. Девичий стан не знающей возраста государыни не испортили и тройные роды. Раскинув на престоле легчайшую пену кружев и оборок, Милица, вероятно, и вовсе не чувствовала под собой протертую донельзя, истлевшую кожу сидения. И тощий, болезненный Любомир обок со своей вечно юной супругой не подвергал как будто трон пращуров чрезмерному испытанию.
Род Шереметов, казалось, достиг вершины благополучия и славы.
А Юлий, что ж, маленькую веточку большого дерева можно было
Бледный, словно обескровленный, Святополк в пышном черном кафтане и белых чулках держал маленький Родословец и почти не отрывал от него глаз. Впервые попавшая в Звездную палату Лебедь зыркала украдкой по сторонам, неизменно возвращаясь, однако, из своих блужданий к Юлию. А то уставится в звездчатый свод палаты и, забывшись, оближет пальцы, чтобы поправить пряди волос. У сестрички были доверчивые глаза и курносый, простоватый носик. Русую головку ее оплетали праздничные цветы.
Дочери Милицы так и не появились, их, видно, не звали.
Сначала – и это начало длилось необыкновенно долго – дьяк Пятин зачитывал письменные показания, допросы, очные ставки, донесения – столько всего вперемешку, что даже Юлий перестал следить, хотя поначалу и напрягался это делать. Он переглядывался с Лебедью и даже ухитрялся незаметно для остальных и безотносительно к происходящему пересмеиваться. Святополк слушал чтение с глубочайшим вниманием, хотя многого, кажется, не понимал. Изредка, когда однообразный голос дьяка рисовал ужасающие подробности, словно бы вздрогнув от отвращения, он опускал глаза в Родословец, торопясь утешиться несколькими строками спасительного жития.
Подавшись вперед и скособочившись, великий князь Любомир опирался на подлокотник престола, чтобы перевалиться потом на другой бок и опять застыть в неподвижности. Хмурая дума не сходила с его болезненного чела.
Прекрасная, как в шестнадцать лет, Милица не поднимала глаза, но слушала – так, словно все звучащее под звездчатым сводом палаты было ей в диковину.
Когда дьяк кончил, руки его дрожали от утомления. К тому же он был близорук, очки мало помогали в полумраке старинной палаты с цветными стеклами и эту толстенную книгу на руках нужно было подносить к глазам. Запинаясь из последних сил, довел он повествование до конца, перевернул страницу и пошатнулся.
В угрюмом безмолвии всей палаты Юлий бросился поддержать. Никто, впрочем, не одернул его.
Было душно, дьяк стал бледен, как смерть, и глотал воздух. Пот проступил на толстых щеках бояр. Мелкая испарина осенила княжеское чело. И только Милица, слегка раскрасневшись, оставалась свежа, словно только что вышла из душистой волны.
– Господа дума! – молвил великий государь пересохшим голосом. – Придется решать.
Бояре, безрадостно потупившись, молчали. Слышно было только, как Святополк шепчет лихорадочную молитву.
– Отец! – последний раз переглянувшись с Лебедью, начал Юлий и тут же запнулся, приметив, как грозно вскинул очи великий князь. – Великий государь! – поправился Юлий. – Ни в чем я не виноват! Громола… я любил его, ничего плохого. За это вы хотите лишить меня престола… то есть права престолонаследия. Но я сам отрекаюсь. То есть я отрекаюсь от престола, от всего. – Любомир Третий молчал, и невозможно было понять, как принимает он слова сына. Милица шаркнула глазищами с некоторым вроде бы любопытством и снова опустила их долу, осенив ресницами. – Я отрекаюсь, – повторил Юлий с вызовом.