Клад
Шрифт:
– Не расстаюсь с этой книгой и сейчас, – с достоинством отвечал Поплева.
– Умная книга! Возвышенная! Питомник разума! – сказал Миха Лунь, отмечая свои утверждения восклицательным указанием пальцам. – Все мы вышли из «Хроники двенадцати врат». Дайте руку, товарищ.
Поплева, как ни был он строг и скромен, вспыхнул от удовольствия. С немым изумлением наблюдала толпа знаменательное рукопожатие – сверху вниз. Однако, Поплева и тут не изменил себе: все еще удерживая широкую ладонь Михи Луня, красный от смущения, он продолжал со всей возможной непреклонностью:
– Только вот, товарищ, какая штука… короче, я удивлен: воскрешение
– Наука волхвования, – живо громыхнул с крыльца волшебник Миха Лунь, – отличается от всякой другой тем, что общие ее правила и законы своеобразно, а зачастую непредугаданно – непредугаданно! – преломляются в личности волшебника.
– Бесспорно! – поспешил согласиться Поплева.
– Высокий душой волшебник не запнется там, где нищего духом ожидает крушение. Ибо возвышенный дух и сам по себе великая преобразующая сила!
– Да, конечно, – вставил Поплева, но Миха Лунь не позволил себя перебить.
– Духовными упражнениями воспитать в себе эту преобразующую силу, – наставительно продолжал он, – это и есть задача всякого подлинного мастера…
– Разумеется.
– …А впрочем, товарищ, конечно же, вы правы. Пойдемте, пожалуй, глянем.
Миха Лунь ступил на мостовую, свойски подхватил Поплеву под руку и повел его между расступившимися людьми к мертвому телу. Вдова, подавшись навстречу, заголосила, но Миха остановил ее одним предостерегающим изгибом брови и, подвернув полы халата, опустился на корточки. Опершись о боковину гроба, он склонился над посинелым лицом покойника. Шушуканье вокруг прекратилось, очумело таращили глаза малыши. Сама тишина исполнилась напряжением, способным творить чудо. Казалось, вот-вот под чародейным взглядом волшебника шевельнутся провалившиеся губы, мучительным ознобом всколеблет окоченевшее тело, оно забьется в попытке разогнать заледеневшую кровь, покойник скрипнет зубами, скрючатся высохшие пальцы – и дрогнут веки.
– Совершенно мертв! – молвил Миха Лунь. Толпа перевела дух. – Мертв! – повторил Миха с глубочайшим убеждением и немного погодя начал вставать.
Но и сейчас еще толпа чего-то ждала. Перекрутив сцепленные пясти так, что торчащие порознь пальцы напоминали некое переломанное колючее существо, вдова ждала. Страдающий взор ее, смешение противоречивых чувств, неотступно преследовал волшебника.
– Ничего не скажу вам, уважаемая, ничего! – пророкотал Миха. – Не рассчитывайте, рассчитывать не нужно. Ничего не скажу. Мой здешний товарищ э… Плевака…
– Поплева, – вынужден был подсказать тот.
– Высокочтимый товарищ Поплева утверждает, что воскрешение невозможно. Примите это во внимание. Боюсь, мне пришлось бы совершить чудо, для того чтобы опровергнуть мнение товарища.
– Да-да… Совершите! – быстро сказала вдова. – Я согласна. Совершите это! Все, что нужно! Делайте, что хотите, я согласна.
– Вот так вот. Вот так вот, уважаемая! – глубокомысленно ответствовал Миха Лунь. И столько в этом барственном, неколебимо самоуверенном голосе было значительности, полной какого-то ускользающего смысла, что каждый мог извлечь из нескольких полнозвучных слов волшебника все, что считал уместным. – Пойдемте, товарищ, завтракать. По мне так пора завтракать!
Откровенно обескураженный, Поплева, однако, согласился, чтобы не затягивать лишними разговорами и без того неловкого положения, в
– Простите нас! – быстро сказала Золотинка. – Простите!
Болезненно моргая покрасневшими веками, вдова сопротивлялась; не чая добраться до смысла горячечных Золотинкиных извинений, она освобождалась от чужих рук все яростней и вот уже с гримасой боли толкнула девушку.
Вмешательство Золотинки заставило волшебника остановиться; не ускользнул от его внимания встревоженный взгляд Поплевы:
– Ваша дочь, товарищ?
Отринутая вдовой, Золотинка споткнулась о гроб.
– Подойди сюда, детка, – воскликнул Миха Лунь. Небрежным мановением руки он переменил действо и сделал событием Золотинку – вдова и покойник, все что малую долю часа назад занимало возбужденные умы, вялые синюшные тона, столь дорогие для жаждущих впечатлений душ, все это поблекло перед живыми глазами Золотинки, перед смятением золотых волос и лиловым платьем.
– Прелюбопытнейшая… да, занятно, – откинув голову, отчего казался еще выше и величественнее, сощурившись, бормотал волшебник. Отлогие склоны залысин поблескивали на солнце, по обеим сторонам лысины встали уцелевшие клочья растительности.
– А знаете что, товарищ! – встрепенулся он вдруг и громыхнул с божественным бесстыдством: – Зачем вам это? Зачем вам эта девица? Простите, милейший, за резкость… А? Чисто по-свойски… Зачем вам? – Он поводил ладонью, как бы навевая дух грядущего к волосатым ноздрям своего большого носа. – А ведь гарью пахнет… пожарищами… Простите, товарищ, что-то тут, да… – Зычный голос волшебника упал, нисколько не теряя, однако, звучности низко перекатывающихся тонов, глаза прикрылись и разошлись толстые, любострастные губы. Он поплыл. Ладья воображения качалась без руля и ветрил… Потом встряхнул голову, отгоняя наваждение, и обратился к Поплеве с игривой живостью: – А что, милейший, отдайте эту юницу мне!
Беспримерное откровение и откровенность волшебника так решительно порывали с обыденным представлением о человеческой мере, что откровение это уже нельзя было назвать наглостью, это было что-то опустошительное. Поплева, и оскорбленный и потерянный, молчал. Объявшая его немота была сродни ужасу.
И прозвучал неожиданно звонкий, рванувшийся голос Золотинки:
– Простите, сударь! – сказала она с налета. – Я слышала, что у воспитанных людей не принято называть друг друга милейший. Что это еще за милейший? Позвольте напомнить, что моего отца зовут Поплева – честное имя! Вы можете называть его товарищ, можете сударь – как угодно.
Если бы Золотинка заговорила на тарабарском языке, ошарашенная ее дерзким негодованием толпа поняла бы, наверное, не больше. Но волшебник, имевший, по видимости, известное представление о тарабарских языках, понял. А остальное домыслил.
– Ого! – только и произнес он да выпятил губы, как неробкий человек, получивший нежданно-негаданно позабавивший его отпор.
– Верните детям отца! – раздался кликушеский выкрик, но мало кто сообразил, о каком отце идет речь. Да и Золотинка так храбро размахнулась, что не сохранила устойчивость, от волнения в крови она плохо разумела, что происходит и почему бухтит вдова. Все было, как в чаду.