Клад
Шрифт:
После некоторой заминки, вызванной основательной неразберихой в голове, Золотинка видит, что Купава и Кур сидят, а городской голова Репех встал – его бледно-розовый с широким меховым воротником плащ и толстая золотая цепь маячат позади испытуемых. Репех говорит, а Золотинка его слышит:
– …И все-таки, как нам вас понимать? Прошу досточтимый Миха, растолковать общественности значение действа.
Золотинка ощущает дурноту и слабость, дурную невесомость внутри. Это сделал с ней Миха, когда уколол Асаконом, – словно… словно опустошил, догадывается она, не понимая, однако, как нужно к этому всему относится.
…Уголек
– Ничего сверх того, что показывает волшебство. Ничего утверждать не могу. Прошу всех сесть. Всех прошу сесть. Не толпиться. Спокойствие и внимание, – указуя руками, объявляет волшебник. Он властелин.
Купава стоит, бледная и безмолвная, Кур на сидении стула, подавшись вперед, приоткрыв тонкие губы, в страстном напряжении внимает.
– Единственно, что хотел бы заметить: каждый избрал уголь без понуждения – по доброй воле. Тот самый уголь, посредством которого святой Лухно однажды явил чудо. Не будем все же торопиться с выводами. Ради торжества высшего блага прошу всех не торопиться. Спокойствие! Уважение к истине. Милосердие к павшим!
По сумрачным, окаменевшим лицам одних, плохо скрытому возбуждению других Золотинка видела, что выводы все же делаются. Купава бросила на волшебника испуганный взгляд… нет, она не выглядела победительницей.
– Теперь я просил бы уважаемое и беспристрастное лицо… я попрошу городского голову Репеха выбрать два других уголька и вложить их в ладошки… – Волшебник окинул взглядом младенца, проверяя себя. – В ладошки мальчика.
Блуждающий ропот начал стихать, и пока Репех с подобающей неспешностью прошел к столу, чтобы выполнить указание волшебника, сам Миха снова отступил до Золотинкиной скамьи. И здесь рассеянно оглянулся. В деланной рассеянности его можно было уловить нечто предназначенное особо для Золотинки. Стоя несколько боком, он свойски коснулся плеча; но в руке не было Асакона, и Золотинка напрасно затрепетала. Легкое, неприметное для присутствующих, похожее на благодарность пожатие, и Миха оставил девушку, чтобы вернуться к столу.
…Где пыхтел Репех, пытаясь как-то столковаться с младенцем, – тот разбрасывал угольки, пронзительно хныкал, посыпая себя пеплом, и совершенно, кажется, не склонен был принимать во внимание нетерпеливые ожидания зала. Наконец, изрядно вспотевший Репех отстранился – младенец сжимал кулачки.
– Тишина! – громовым голосом рявкнул Миха.
Бог ты мой! Что это была за тишина – оцепенение. Только в сенях кто-то бранился, протискиваясь еще к двери, и получил по шее – стихло все.
Миха Лунь поднял над головой Асакон.
Младенец размахивал почерневшими кулачками и вдруг… вдруг он залепетал и – было это в нестерпимом напряжении зала – отчетливо шевеля губками, проговорил:
– Мой отец не епископ.
Тишина не всколыхнулась и после этого.
Молчали и Купава, и Кур, равно ошарашенные.
Вякнул и снова затих бузотер в сенях.
– Еще! – безжалостно прикрикнул Миха Лунь. Лицо его побагровело, жилы вздулись.
– Мой отец не епископ, – повторил младенец не своим голосом.
И невозможно
– Свидетельство святого Лухно. Благодарю всех, – заключил Миха Лунь, в изнеможении отирая лоб.
…И прежде, чем взломал тишину назревающий гвалт, рядом с Золотинкой, по левую руку, раздался негромкий рассудительный голос:
– Это и в самом деле свидетельство, вот как? Я тут не все понимаю, Миха. Какое это свидетельство? Кто свидетельствует?
Простодушная речь и самое появление немолодой женщины в полосатом плаще и темной, надвинутой на глаза накидке произвели столь сильное впечатление, что никто не нашелся с мыслями, чтобы удовлетворить любопытство пришелицы. Миха Лунь с приторной сладостью, чрезмерность которой происходила от необходимости внезапной перемены в выражении лица, пролепетал нечто незаконченное:
– Товарищ Аню-юта… – На губах его застыла насильственная улыбка. – Что ж, проходите… желаете присутствовать? – улыбаясь уже более естественно, он развел руками, как бы признавая, что угостить, увы! нечем. Разве что залежалые заедки какие найдутся для дорогой гостьи.
Возбужденная знаменательной переменой в ухватках Михи Луня, Золотинка пристально оглядывала пришелицу. Лицо Анюты, несмотря на грубоватую основательность общего его склада, было примечательно тонким сочетанием чувства и мысли – угасшего чувства и ясной спокойной мысли. Впечатление это создавали печальные глаза и ровно сложенный рот, означавший спокойствие. Незатейливый наряд пришелицы, мешковатое платье и короткий плащ поверх него, слагали три цвета: черный, белый и серый. Сплошной, без оттенков гнет черного разрушался белыми полосами; наоборот, бесплодная пустыня белого находила предел в черном.
По залу нарастал встревоженный, недоумевающий, а частью и злорадный гул. И, видно, настала пора вмешаться городскому голове Репеху:
– Позвольте, кто вы такая? Откуда вы явились? Как вы сюда попали? И что означают ваши слова?
– Я волшебница Анюта. И пришла сюда по приглашению друзей Купавы.
– У! – взвыл курницкий конец, и долгое время пришелица не имела возможности говорить. Да и не пыталась. Репех принужден был позаботиться о тишине, хотя бы относительной. Он стал к столу между бледной Купавой и немощно внимающим Куром, уперся расставленными руками. И только зыркнул в сторону Купавы, как женщина споро подхватила на руки закатившегося в плаче младенца. Кудай, тот пятился, отступая сколько позволяла плотно сбившаяся толпа.
– Ну, и что вы хотите? – грубо спросил Репех, наклоняясь через стол к пришелице.
– Я пришла оказать помощь тому, кто нуждается в истине, – начала Анюта и снова вой курников заставил ее примолкнуть.
Напрасно Золотинка ловила взгляд Михи – ничего, никаких объяснений. Прихватив кончик безымянного пальца, он с хрустом его обминал, словно имел надежду придать этому пальцу совершенную, змеиную подвижность.
– Вы знаете волшебника Миху Луня? – переждав всплеск страстей, продолжал Репех. Он был насторожен и въедлив, как нащупавший уязвимое место сделки купец.